виноградное лето.

Зелень ложится на залитый солнцем Воронеж ровным слоем, оставляя на себе яркие вкрапления жёлтых, ещё нераспустившихся одуванчиков, и Данила с ужасом понимает, что весна вступает в свои права резко и бесцеремонно, не спрашивая ни у кого разрешения. Честно говоря, Иванов тепло никогда не любил, ведь идеальным описанием его внутреннего мира была, наверное, глубокая осень с её бесконечными дождями, тяжёлым грозовым небом и хронической депрессией, из которой выбраться в одиночку практически невозможно. Но Данила всегда мыслит рационально, будто даёт себе отрезвляющую пощечину, и повторяет: «Осень – это не эмоциональное состояние. Осень – просто время года». Страницы книги под давлением пальцев жалостливо хрустят, как бы между прочим напоминая о том, что они со своим поистине великим возрастом требуют к себе более бережного отношения. Где-то внизу дед и папа Лёша, расположившись у большого плазменного телевизора, смотрят женский футбол, отпуская не самые приличные комментарии, от которых у Данилы буквально глаза на лоб лезут, и нет, это отнюдь не фигура речи. Даниле кажется, что к концу учебного года он, скорее всего, станет самым настоящим овощем, утратившим способность испытывать радость от приятного времяпрепровождения. Он – тот ещё книжный червь, но теперь вспыхивает, как спичка, от любой мелочи, раздражается, просто держа в руках потрёпанную временем библиотечную книгу, и чувствует, как нервы медленно, но верно сдают. Ваня же это подвешенное состояние нестояния только усугубляет одним лишь своим присутствием.

***

Данила Иванов с точностью до дня недели помнит, когда именно вся его размеренная деревенская жизнь пошла по пизде. Каре-зелёные глаза напротив впились в его, серо-голубые, почти прозрачные, так настойчиво и нагло, что дыхание спёрло, а во рту стало совсем сухо. Процент совершенно необоснованного, блять, волнения резко взметнулся вверх вместе с температурой тела, каждым градусом крича о том, что он, кажется, вляпался в самое глубокое и вязкое болото из всех ныне существующих. И у этого болота, к слову, было своё название – «Ваня Иванов». Вязкое, как карамель, и приторное «Ва-а-а-анечка» по сей день течёт по венам, отравляя хрупкое тело болезненными метастазами, и перекрывает кислород, отключая врождённое благоразумие. Данила видит всё это как химический процесс, не более того. Отчаянно пытается найти ему научное объяснение – тщетно. Попадает в тупик в самом начале пути, но не сдаётся, начинает заново, хотя априори знает, что потерпит фиаско. Ваня будто догадывается, будто считывает все данины мысли ментально, трясёт за плечи, пытаясь привести в себя, а потом смеётся в лицо с неприкрытой издёвкой, выдавая: «Выпей нурафенчику. Ты, кажись, приболел». Даня корчит гримасу, а-ля «Что, самый умный?», а мысленно добавляет: «Да, и болен тобой». Ваня не идеален. Он нихрена не учится, знает же, что папа Антон не даст ему пойти по миру после окончания школы, устроит в самый престижный вуз столицы и будет спонсировать деньгами если не еженедельно, то ежемесячно. Он слишком громкий и беспардонный, не знает чувства такта и часто ведёт себя как заносчивое быдло, но Данила почти привык, Данила почти смирился. Он стреляет у Петрова сиги почти на каждой перемене и быстро затягивается за школой, сплёвывает прямо на асфальт и громко, громко матерится, красочно описывая, какие классные сиськи у их новой классухи, да и сама она, в общем-то, ничё так, на шестёрочку по десятибалльной шкале. Ваня не идеален. Более того, он – один сплошной недостаток. Но почему Данилу, блять, так настойчиво и непреодолимо к нему тянет? Ваня не замечает на себе многозначительных девичьих взглядов, когда вышагивает по длинному коридору плечом к плечу с Петровым. Данин взгляд он тоже не замечает, а вот Эля всё видит, обо всём сразу догадывается. Как-то припирает Иванова пышной грудью к шкафчикам в раздевалке и следит за реакцией, просто чтобы ещё раз убедиться. И Данёк деликатно отпихивает её от себя, думая, что это какой-то ебаный цирк. Эля от Вани недалеко отошла: если она чего-то хочет, то почти всегда, в девяноста процентах случаев, это получает. Сейчас ей очень хочется заиметь себе лучшего друга-гея, и она делает для этого всё, отчаянно внушая Даниле, что он влюблён. А он и влюблён; только бежит от этого, как от чумы, не может самому себе признаться, что проворонил тот момент, когда Иван пизданул ключ от его сердца и уверенно, без страха подавиться, проглотил. Даниле не нравятся парни. Глядя на Петрова, например, он не испытывает ничего, кроме желания закатить глаза подальше и театрально выдохнуть. Ваня – исключение. Красивый, как чёрт, и высокий, как Эмпайер-Стэйт-Билдинг; Данёк не хочет чувствовать себя хилым по сравнению с ним, не хочет, но чувствует, стягивая пальцы в кулаки так сильно, что на ладонях остаются мелкие рубцы от обгрызенных на нервах ногтей. Ему до ваниной харизмы как до Китая пешком; Ване до даниного уровня интеллекта – ещё дальше. А ещё Ваня всем сердцем ненавидит папу Антона. У них что-то типа недопонимания на атомном уровне, и, порой, даже маме Полине, такой возвышенной и рассудительной, не удаётся примирить их и наставить на путь истинный. Иван защищается, как хищник отстаивает свои права и свободы, агрессирует, тем самым делая только хуже. Папе Антону ослиного упрямства не занимать, он стоит на своём до последнего, кричит, доказывает что-то непутёвому сыну, а слабое сердце в один прекрасный момент схватывает болезненным спазмом. Он валится на колени, грузной, тяжёлый, а у Вани в глазах пустота и никакого сострадания. — Пиздец устал от этого всего, — сказал Иван под Новый Год, устраивая темноволосую голову на худых даниных коленях. — Устал что? Просиживать штаны? — отпарировал Даня, не отвлекаясь от учебника; в его голосе не было ни единого намёка на интерес. Он подумал, что Ванёк часто драматизирует по пустякам. Сам Ванёк так, конечно же, не считал, выхватил несчастную книжку из рук и отправил её в увлекательный полёт до ближайшей стены, вызвав праведное негодование. — Нахуй иди, умник, — нахмурился он, давая понять, что разговор серьёзный, и шутейки в нём неуместны. — Если я решусь бежать от этого дерьма, ты побежишь со мной? Этот вопрос вогнал Данилу в натуральный ступор. Он хлопал светлыми ресницами в попытке донести до самого себя одну простую истину – тогда Ваня, сам того не подозревая, своими же руками разрушил ещё одну стену между ними, оставив после неё только раскрошившиеся в пыль кирпичи.

***

Вечером Данила дочитывает треклятую книгу, а дома после затяжного отсутствия появляется Иван. После очередной ссоры с папой Антоном он дома не появлялся дня три, не меньше, контовался у Петрова и стабильно пописывал Дане в вк, постоянно напоминая о том, что раскрывать его местонахождение предкам категорически нельзя. В любой другой ситуации Данила вполне разумно послал бы такие просьбы на три советские, но перед Ваней растелился как безвольная тряпка, закрыл рот на замок и худо-бедно изображал в разговоре с мамами не то беспокойство, не то искреннее недовольство от братского легкомыслия. Иван даже не успевает переступить порог родного дома, когда Антон Павлович хватает его за ворот накинутой поверх футболки клетчатой рубашки и тащит на второй этаж, к себе в кабинет. Данёк наблюдает за этой картиной с каким-то холодом в сердце, потому что Ваня даже не сопротивляется и на грубость, как обычно, не отвечает. Иванов думает, что что-то стряслось, но эту мысль тотчас отправляет в мусорную корзину, потому что Ванька, едва завидев названного брата у дорогих резных перил, подмигивает, расплываясь в нахальной улыбке. Данила изумлённо вскидывает брови, и не он один – стоящая неподалёку мама Лида, прикусив большой палец, задала своему сыну немой вопрос: «Это что вообще было?» Дверь кабинета захлопывается, и в следующий же момент до даниного слуха доносятся обрывки некоторых фраз, брошенных папой Антоном. — Ты не понимаешь, что мы испытали, когда отслеживающий местоположение жучок в твоих часах показал, что ты, дурень такой, пухнешь где-то на дне Воронежа! Сколько мать слёз пролила. Ты об этом не подумал? — Какая именно мать? У меня их, типа, две. Выбирай любую. Данила крепко зажмуривается, понимая, что Ваня сам себе выкопал могилу. Остаётся лишь вести обратный отсчёт, ожидая, когда бомба под названием «Иванов А.П» взорвётся, уничтожив всё в радиусе километра. Так и случается. Отец моментально срывается на крик, и сердце у Даньки сжимается. Если бы он стоял там, на ванином месте, то, наверное, провалился бы сквозь землю от парализующего тело стыда. Ваню же ничто не может вывести из равновесия. В какой-то степени, это весомый повод для зависти. — А знаешь… Может быть, я этого и хотел. — Чего? — Всплыть на поверхность. Чтоб меня ебаные аквалангисты вытащили. Чтоб у тебя до конца дней перед глазами стоял мой раздутый до пизды труп. Да ты был бы только рад, признай. Я же такой проблемный подросток, ага. Тебе со мной на людях появляться стыдно, а если прижмёт, то ходишь с такой миной, будто рядом не сын, а какой-то генетически отсталый урод. Пошёл ты нахуй, батя, понял? Наху… Оглушительный звук пощёчины заставляет Данилу вздрогнуть. Всё это время он стоял на одном месте, не в силах пошевелиться. Теперь же конечности окончательно атрофируются, а мозг пухнет от осознания того, что папа Антон поднял на Ивана руку. И, возможно, с одной стороны это было правильно, но… Та данина сторона, что отвечает за человеческий фактор, с Ваней целиком и полностью солидарна. Иванов даже не пытается списать всё это на чёртов подростковый максимализм, ему Ваню до плотного кома в глотке жалко, но и родителей жалко тоже. Даня мечется меж двух огней, мечется, мечется, мечется… Иван вылетает из кабинета пулей, хватает ошарашенного Данилу за запястье и безапелляционно тащит за собой в комнату. Шпингалет на их двери со щелчком закрывается, и Иванов оказывается в крепких медвежьих объятиях. Ваня обнимает крепко, практически душит, а Данила невольно утыкается лицом в острые ключицы и задыхается. Не от нехватки кислорода, нет – от этой невыносимой близости, от которой на полном серьёзе мутит. — Я так заебался, — безжизненным голосом говорит Ваня. — Знаю, — в тон отвечает Данила, но в ответ почему-то не обнимает. Наверное потому, что у него не осталось никаких сил.

***

Даня проваливается в глубокий сон очень быстро, не дожидаясь ужина. Его видение, поначалу совершенно безобидное и лишённое смысловой нагрузки, становится путанным и в какой-то степени психоделическим. Даниле видится, будто Ваня с капюшоном на голове пытается до него добудиться. Он мысленно отмахивается, пока не понимает, что всё это – реально. Открывает глаза и видит перед собой Ваню в чёрной толстовке. В темноте зелёные омуты гипнотизируют, выбивая из головы все мысли до единой. Данька садится, сонно потирая глаза, а Иван обрушивается на него, как снег в начале мая. — Помнишь, я спросил у тебя, сбежишь ли ты со мной? — спрашивает он прямо. — Вань, ты с ума сошёл? Иди спать, — зевает Данила. — Я серьёзно. Или сейчас, или никогда. Собирайся. И Иван бросает брату в лицу клубок собранной наспех одежды. Сон как рукой снимает. Данила вскакивает на ноги и уж было собирается завопить о том, что сейчас, наверное, не время для поспешных решений, но Ваня прикладывает к его губам длинный палец, призывая к тишине. — Я без тебя не справлюсь, малой. Шесть слов, и Даня выдыхает, замирая. Он знает, что Иван – идеальный манипулятор. В детстве ему стоило только пальцами щёлкнуть, и родители складывали у его ног все желаемые блага – лучшие игрушки, лучшие шмотки и новомодные гаджеты с первой же презентации. Сейчас он хочет заполучить Данька в качестве партнёра по побегу, и последний судорожно думает о том, что это, наверное, его шанс изменить охуеть какую предсказуемую жизнь в лучшую сторону, и он будет полным дебилом, если скажет Ване «нет». — У тебя есть план? — сдаваясь, выдыхает Данила. — Не-а, — радостно отзывается Иван, и Иванов задыхается от возмущения. Как можно быть таким несобранным и легкомысленным идиотом? Ваня реабилитируется в глазах брата в следующую же секунду: — Но я знаю код от отцовского сейфа, там до пизды бабла и ключи от его любимой колымаги. — Хорошо. Даня хватает школьный рюкзак, выбрасывает из него все учебники и вполне предусмотрительно набивает едой из маленького персонального холодильника, стоящего в углу комнаты. В голове у него – каша, полная неразбериха, ураган. Что подумают родители? Будут ли разочарованы в нём, Даниле, который был таким прилежным сыном и подавал большие надежды? Будут ли искать, если их побег окажется удачным? Иванов пытается наперёд рассчитать варианты исходов ваниной идеи фикс, но рано или поздно приходит к неизбежному провалу. Оказывается, взломать сейф с паролем на руках не так уж и сложно – совсем как в шпионских фильмах, которые дед так сильно любит. Иван выхватывает из дрожащих от волнения даниных рук рюкзак и, не скромничая, забрасывает в него всё содержимое сейфа. — Почему так много? — У бати на счётах ещё больше, не парься, Данёк. У Вани в предвкушении глаза блестят. Он хватает связку ключей, отрывая от металлического колечка нужные, и с видом победителя прокручивает их на указательном пальце правой руки. — Я надеюсь, что не пожалею об этом, — глухо говорит Данила в пустоту, потому что Иван не слышит, бежит в сторону выхода из кабинета, хватается за ручку двери и видит стоящего в проходе папу Антона. В этот момент у Иванова сердце в пятки проваливается от осознания, что он всё-таки был прав в своих размышлениях о том, что у двух неподкованных подростков нет никаких шансов остаться незамеченными в три часа ночи и благополучно сбежать. Не успевает Антон Павлович и рта раскрыть, как Ваня замахивается и резко бьёт его кулаком в челюсть. Мужчина сдавленно стонет, теряя координацию, и оседает на полу. — Чё встал, блять? — заорал он. — Побежали! Даня помнит, как лёгкие горели от быстрого бега. Помнит, как они забежали в гараж, сели в холодную машину, и Ваня, тыкаясь ключом зажигания, громко матерился и нервничал. Когда они вырулили на улицу и резко дали по газам, Данила в зеркало заднего вида наблюдал, как быстро сменяются эмоции на лице мамы Полины, кутающейся в тонкую кашемировую шаль. И ему стало так жалко её, что в носу слегка защипало. Она не предпринимала никаких попыток, лишь смотрела вслед удаляющейся машине. Мама Лида рядом бессильно махала руками. Через полчаса они окончательно покидают Воронеж, выезжая на широкую пустую трассу. Едут молча, переваривая случившееся и игнорируя бесконечные звонки на оба телефона. Данила крепко сжимает в ладонях лямки рюкзака, ставшего драгоценным, наблюдая за тем, как алеет рассвет на горизонте. Спать не хочется от слова «совсем», ведь в жилетке, накинутой поверх клетчатой рубашки, пиздецки холодно. Ване не нужно ничего говорить, он понимает всё без слов, включает печку и кивает на заднее сидение головой. — Можешь кинуть свою барахолку туда. — Барахолку? Там целое состояние. На это можно жить года два, Ваня. — Со мной – вряд ли. Я не собираюсь останавливаться на ночь в каких-то клоповниках, окей? Данила тактично молчит. Ему, не привыкшему жить на широкую ногу, дико держать в руках такую огромную сумму денег и осознавать, что всё это они потратят на самих себя. Создавалось впечатление, что они ограбили не сейф своего отца, а целый банк, и от того процент авантюризма в крови заметно взметался до отметки в сто единиц. — Знаешь, а она ведь… — Ваня осекается, закусывая губу. — Что? — Блять, чувствую себя почти виноватым перед матерью. Она стояла и не пыталась меня остановить. Наверное, опять изведётся вся и не вылезет потом из кабинета своей психологши месяца три нахуй. Иван с натянутой улыбкой лезет в бардачок напротив Данилы, нарочито задевая плечом, достаёт оттуда пачку «Винстона» и вытаскивает губами одну сигарету. Он кивает в сторону зажигалки, намекая, что оторвать руки от руля уже не сможет, и Даня без лишних слов чиркает колёсиком, пуская маленькую искру. Иванов благодарно кивает и, глубоко затянувшись, выдыхает, наполняя кожаный салон серым дымом.