Да вздрогнет мир, от воли морей!

«Кто ищет в свободе что-либо другое, а не её саму, тот создан для рабства». — Алексис де Токвиль, «Старый порядок и революция»

— Что вы там копошитесь?!       Голос был визгливый, громкий, с той особенной наглостью, которая всегда растёт на удобренной почве безнаказанности. Я даже не сразу подняла голову — сначала позволила себе ещё одну короткую секунду полежать, слушая, как корабль дышит подо мной: скрипом досок, солёной сыростью и человеческой трусостью.       Страх на судах пахнет особенно. Не так, как в лесу. Не так, как в драке. Не так, как на берегу после выстрела.       Там он острый, живой, звериный — пот, кровь, бег, сорванное дыхание. Здесь же — старый, осевший, почти домашний. Привыкший жить между рёбрами так давно, что успел обставить себя привычками. Согнутая спина. Торопливое: «да, мэм». Извиняющаяся улыбка. Люди вообще удивительно быстро учатся украшать собственную клетку, если им достаточно долго объяснять, что это и есть жизнь.       Я села. Мир качнулся, но уже не так зло, как в шторм. Сила внутри отозвалась ленивым, вязким эхом — словно глубина тоже ещё приходила в себя после того, как её швырнули через море в бочке. Хорошо. Значит, не умерла. Ни я, ни она. Уже достижение.       Матросы передо мной переглянулись. В их лицах было это знакомое, почти трогательное выражение людей, которые не уверены, бояться им тебя или просто посмеяться, потому что ты маленькая и мокрая. Почти мило. Почти. — Я спросила, что здесь происходит?! — голос сверху приблизился, и по палубе прокатился такой испуганный шорох, будто по кораблю не женщина шла, а стихийное бедствие с дурным характером.       Я поднялась на ноги медленно. Не из позы. Просто тело ещё не до конца простило мне море. И вот тогда увидела её. Альвида.       Некоторые люди не просто занимают пространство — они его присваивают. Входят в него с видом человека, который давно решил, что воздух вокруг принадлежит ему по праву рождения, а все остальные существуют лишь как плохо расставленная мебель. В ней было именно это. Не сила даже — привычка, что всё дрогнет раньше, чем она повысит голос.       Она не была страшной в большом, настоящем смысле. Не такой, какой бывает тьма. Она была мерзкой в малом. Как тупая зубная боль. Как грязь на белой скатерти. Как мелочная власть, которой дали слишком много места и слишком мало границ. — Это что ещё за помойная находка? — спросила она, останавливаясь и окидывая меня взглядом так, будто море выкинуло ей на палубу личное оскорбление.       Я моргнула. Потом наклонила голову. — Сложный вопрос. Смотря с какой философской позиции смотреть.       Вообще, после нескольких часов, проведённых в бочке посреди моря, я имела полное моральное право на философскую позицию. Не знаю, выдаётся ли она автоматически вместе с вынужденной тарой, но если да — то, кажется, я только что защитила диссертацию по теме «Бытие, шторм и тесное деревянное пространство».       На палубе повисла пауза. Матросы уставились на меня так, будто я только что публично призналась в желании умереть. И, возможно, в их системе координат так оно и было. Шутить в лицо тиранам — это вообще не про инстинкт самосохранения. Это про какую-то внутреннюю неисправность, за которую потом либо любят, либо хоронят.       Альвида прищурилась. — Чего? — Говорю, из бочки я, — любезно пояснила я. — Вынесло морем. Не рекомендую такой способ путешествий, если честно.       Кто-то нервно хрюкнул и тут же подавился этим звуком, как будто сам себе не простил. А я уже увидела его. Чуть в стороне. Ниже взглядом, выше сердцем. Коби.       Он стоял, вжавшись в канаты и собственную неловкость, с тем самым лицом человека, который слишком долго извинялся за само право быть живым.       Маленький. Розоволосый. Напряжённый до такой степени, что у него, казалось, даже локти просили прощения у пространства за своё существование.       И что-то у меня внутри сразу, очень тихо и очень зло, щёлкнуло.       Я знала таких людей. Не лично, может, но по сути. Тех, кого ломают не разом, а по капле. Кого приучают занимать меньше места, говорить тише, хотеть меньше, мечтать осторожнее — до тех пор, пока вся личность не начинает напоминать письмо, которое слишком долго складывали вчетверо, а потом удивлялись, почему на сгибах пошли трещины.       Я перевела взгляд обратно на Альвиду. — И что? — спросила она с опасно сладкой улыбкой. — Ты ещё и разговаривать умеешь? — В тяжёлые моменты особенно много.       Матросы побледнели ещё сильнее. Если бы страх был погодой, на этом корабле уже шёл бы ливень. Альвида сделала шаг ближе. Её тень легла на палубу передо мной тяжёлым пятном. — Тогда ответь мне, девочка, — протянула она, и от этого ласкового тона захотелось помыть уши в кислоте. — Кто на этом море самая прекрасная женщина?       Вот. Именно в такие моменты судьба всегда проверяет, насколько тебе дорога собственная жизнь. Мир, если честно, слишком часто держится не на великих решениях, а на микроскопических, до смешного человеческих выборах между «солгать ради комфорта» и «сказать правду, потому что иначе тебя будет тошнить от себя самой».       Я посмотрела на неё. Потом на матросов. Потом на Коби, который уже, кажется, мысленно копал мне могилу. И вдруг улыбнулась. Тихо. Почти ласково. — Не знаю, — сказала я. — Но, судя по тому, как все вокруг боятся ответить честно, явно не ты.       Тишина ударила по палубе почти физически. Кто-то выронил ведро. Где-то в снастях жалобно скрипнул канат. Коби, кажется, перестал дышать вовсе.       Альвида замерла.       Её лицо стало на секунду почти пустым — как у людей, которые не сразу понимают, что мир только что не согласился играть по их правилам. Удивительное мгновение. Очень редкое. Очень красивое. Потом, конечно, пришла ярость. Громкая, простая, ожидаемая. — УБИТЬ ЕЁ!       О, ну наконец. А то я уже начала думать, что мы так и будем разговаривать.       Матросы дёрнулись разом, но без настоящей решимости. Это тоже было видно сразу. Они умели нападать туда, где нет риска получить в ответ. Люди, живущие под чьей-то грязной властью, почти всегда перенимают её почерк: пинают только тех, кто безопаснее их самих.       Бедные мои. Не повезло.       Первый кинулся с саблей слишком широко.       Я шагнула вбок ещё до того, как лезвие дошло до места, перехватила запястье напавшего и дёрнула вниз. Колено — в живот. Ладонь — в подбородок. Он рухнул на палубу с таким потрясённым выражением лица, будто его только что избила не девчонка, а сама идея справедливости.       Второй оказался умнее и зашёл справа. Только вот я выросла не в бархатной комнате. Я выросла рядом с Эйсом. А значит, уважала людей, которые хотя бы стараются ударить подло с красотой.       Уклон. Захват за рукав. Разворот. Его же инерцией — в борт. Третий остановился сам. Мудро. Альвида взревела и схватилась за свою здоровенную булаву.       Ну вот. А это уже интереснее.       Коби у канатов пискнул что-то очень похожее на: «Вы умрёте», — но я почти не слушала. Всё внимание уже ушло в движение. В ритм. В тот короткий и прозрачный промежуток между «опасно» и «я ещё успеваю».       Она ударила сверху. Прямо. Грубо. С расчётом на массу, а не на точность. Я отскочила назад, и железная булава врезалась в палубу так, что доски треснули. По кораблю прошёл глухой стон дерева.       Хм. Вот это, кстати, было уже почти неплохо. Но «почти» — вообще очень обидное слово в бою. Альвида развернулась ко мне с перекошенным лицом. — Да как ты смеешь?!       Я подняла бровь. — Ты сейчас про что именно? Про вкус, честность или общее отсутствие страха?       Она рванулась снова. На этот раз быстрее. Я ушла под удар, скользнула вперёд, под самую неудобную ей дистанцию, и на короткое мгновение позволила глубине внутри раскрыться.       Не полностью. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы мир вокруг её тела стал тяжелее на один злой вдох.       Давление.       Воздух уплотнился. Шаг Альвиды сбился. Не сильно — просто настолько, чтобы её масса на секунду стала для неё же ловушкой.       И этого мне хватило. Ладонь в рукоять булавы. Рывок в сторону. Подсечка. Её собственная тяжесть довершила дело лучше любого пафоса.       Альвида рухнула на палубу так громко, что у половины команды, кажется, сломалась сама концепция завтрашнего дня. Я отступила на шаг, переводя дыхание. Давление схлопнулось обратно.       У канатов кто-то судорожно вдохнул, и только через секунду я поняла, что это был Коби. Он смотрел на меня так, будто мир у него на глазах сделал что-то совершенно непозволительное — взял и треснул. Не рухнул, не перевернулся, не сгорел. Просто дал трещину в том месте, где до этого всё казалось намертво заколоченным.       В его лице всё ещё был страх. Конечно был. Но теперь рядом с ним появилось что-то ещё — осторожное, почти болезненное, слишком хрупкое, чтобы сразу назвать это надеждой, и всё же удивительно на неё похожее.       Никто, кроме меня, кажется, не понял, что именно случилось. И прекрасно. Мне не хотелось размахивать своей глубиной на каждом углу. Некоторые силы хороши именно тем, что их сначала принимают за невозможное совпадение.       Где-то на границе сознания коротко, почти беззвучно шевельнулось привычное сухое ощущение — как если бы сама реальность поставила галочку напротив пункта «угроза временно устранена». Без окна. Без цифр. Просто этот узнаваемый внутренний щелчок, от которого я уже давно не вздрагивала.       Альвида попыталась подняться. Я подошла ближе. Очень спокойно. Очень тихо.       И именно от этого она, кажется, впервые по-настоящему испугалась. Правильно. Люди почему-то больше всего опасаются не громкой ярости, а той секунды, когда перед ними оказывается кто-то, кому не нужно орать, чтобы быть опасным. — Слушай внимательно, — сказала я, глядя на неё сверху вниз. — Есть люди, которых боятся, потому что у них сила. Есть люди, которых боятся, потому что они жестоки. А есть ещё те, кого боятся просто по привычке. Ты из третьих. Это самое жалкое.       На последних словах у неё дёрнулось лицо. Я улыбнулась ещё мягче. — Так что или меня сейчас спокойно кормят, сушат и перестают орать, или я объясню тебе эту мысль повторно. Уже через сломанную палубу.       Пауза. Матросы стояли так неподвижно, будто коллективно решили притвориться декоративными элементами корабля. Потом кто-то очень осторожно спросил: — Так… её не бить?..       Я перевела взгляд на него. Он побледнел. — Нет, — сказала я. — Понял. — Вообще никого без причины не бить.       Он моргнул. Слишком сложная мысль, видимо. — Постараюсь, — выдавил он.       Сойдёт.       Я скользнула взглядом по палубе ещё раз, будто проверяя, не собирается ли этот цирк воскреснуть прямо у меня на глазах. Нет. Пока только шок, треснувшая гордость и очень осторожное новое молчание.       А потом снова увидела Коби.       Ну вот. Значит, море выбросило мне не только еду, проблемы и очередной повод влезть в чужую жизнь. Оно, похоже, выбросило ещё и человека, которого отсюда придётся вытаскивать.       Честно говоря, для одного дня после жизни в бочке это было даже как-то щедро.

***

      Коби подошёл ко мне позже. Не сразу. Сначала, кажется, несколько раз успел передумать, пока шёл, будто искал в собственной храбрости хоть какую-нибудь дверь, через которую можно войти в разговор и не умереть по дороге от нервов.       Я сидела у борта с кружкой чего-то горячего и подозрительно мерзкого, но всё равно почти благодарного. После моря и бочки человек становится удивительно скромен в требованиях к еде и к жизни вообще.       Он остановился рядом, замер, а потом вдруг поклонился так низко, что я едва не поперхнулась. — С-спасибо огромное!       Я вздохнула. Вот это, пожалуй, было даже не смешно, а грустно. Есть люди, которые кланяются не из вежливости, а потому что слишком привыкли занимать в мире место ниже собственного человеческого роста. — Выпрямись, — сказала я.       Он дёрнулся. — Что? — Спина у тебя одна. Не трать её на ерунду.       Коби медленно выпрямился и посмотрел на меня с таким искренним изумлением, будто я только что предложила ему пересмотреть основы мироздания. — Ты… вы… очень сильная, — выдохнул он. — Да, — согласилась я. — Но сейчас речь не об этом.       Он моргнул. Потом добавил совсем тихо: — Мне казалось, она убьёт вас. — Мне тоже когда-то казалось, что мир устроен честнее, чем оказался, — отозвалась я, пожав плечом. — Ничего. Проходит.       Он уставился на меня совсем потерянно, и я не выдержала — рассмеялась. Не зло. Просто слишком ясно увидела, насколько тесно ему в собственной жизни.       Коби покраснел. — Я… я что-то не так сказал? — Нет. Это я слишком много думаю. — О. — Это хроническое. — Понятно…       Бедный. Я посмотрела на него внимательнее.       Маленький ещё. Не телом, нет — телом мы все были молоды и глупы по-своему. Внутри. Он был похож на мальчика, которого слишком долго держали в тёмной комнате и теперь вывели на солнце — не для свободы, а просто по ошибке. И он щурился, не веря, что свет вообще можно выдержать. — Ты хочешь отсюда уйти, — сказала я.       Он застыл. Это даже вопросом не было. Такое видно. Как видно птицу, которая уже разучилась верить в небо, но всё ещё дёргается, когда кто-то открывает окно. — Я… — начал Коби и сразу же сдулся. — Я не могу. — Почему? — Потому что…       Он замолчал. Вот она, любимая стадия всех хороших трагедий: когда человек знает ответ, но ещё не готов произнести его вслух, потому что слова всегда делают клетку реальнее.       Я отпила из кружки и посмотрела на море. — Люди часто говорят «не могу», когда на самом деле имеют ввиду: «Мне страшно, что я заплачу за это слишком дорого и много».       Он уставился на меня. — Это… это не одно и то же? — Нет, — сказала я мягко. — И если перепутать, можно прожить чужую жизнь до самого конца.       Коби опустил взгляд. Пальцы его нервно теребили край рубашки. — Я хочу стать дозорным, — выпалил он вдруг так быстро, будто иначе не решился бы никогда. — Не пиратом. Не… не вот этим всем. Я хочу быть сильным, хорошим и защищать людей, но я слабый и трусливый, и Альвида сказала, что если я хотя бы подумаю о побеге, она меня убьёт, и я…       Он запнулся, тяжело дыша, как после долгого бега. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тихо, очень узнаваемо сжимается. Не жалость. Скорее злость на мир за его дурацкую привычку сперва калечить чужую смелость, а потом насмехаться, почему та не растёт. — И ты ей поверил, — сказала я.       Это не был упрёк. Просто факт. Коби вздрогнул. — Она… она сильная. — Была.       Он моргнул. Я чуть улыбнулась. — Видишь? Половина страшных вещей держится только потому, что никто не проверяет, правда ли их надо бояться.       Он снова посмотрел туда, где Альвиду уже утаскивали с палубы её же люди — с той торопливой осторожностью, с какой обычно уносят не человека, а рухнувший алтарь. — Я… всё равно боюсь, — признался он. — И правильно. — Что? — Бояться — нормально. Ненормально делать из этого образ жизни.       Он молчал. Море шумело уже мягче. Корабль покачивался. Глубина внутри меня тоже будто слушала этот разговор — не вмешиваясь, не давя, просто присутствуя. Иногда сила нужна не для удара. Иногда достаточно знать, что за твоей спиной стоит нечто большое и тёмное, и от этого голос сам становится ровнее. — Ты ведь всё равно хочешь уйти, — сказала я. — Даже сейчас, несмотря на страх.       Коби очень медленно кивнул. Вот и всё. В таких кивках порой больше судьбы, чем в красивых клятвах. — Тогда уйдёшь, — сказала я. — Со мной.       Он уставился на меня. — Ч-что?! — Не ори так, я не глухая. — Но… но куда?!       Я откинулась на борт и посмотрела на небо. Ответ пришёл почти сразу. Не просто место — узел истории, который я слишком хорошо помнила. База. Морган. И мальчишка с мечами и характером, будто его с детства кормили исключительно гордостью и драками.       Улыбка у меня стала уже совсем другой. — В Шеллс-Таун, — сказала я. — К морской базе.       Коби побледнел так стремительно, что я почти восхитилась. — К д-дозорным?! Но… но там же… там капитан Морган… и… — И? — И он страшный! — Отлично, — сказала я. — Значит, не заскучаем.       Он смотрел на меня так, будто только что понял: море выкинуло ему не спасение, а личную катастрофу с синими глазами и дурным характером. Наблюдательный мальчик. Мне он уже нравился. — Ты… ты правда пойдёшь туда? — спросил он.       Я повернула голову к горизонту. Ветер тронул поля шляпы.       Где-то впереди, за первыми волнами этой истории, меня ждал мир, который я когда-то знала, как чужой сюжет. Теперь всё ощущалось иначе — не как цепочка событий, а как море: огромное, живое, с течениями, случайностями, скрытыми рифами и людьми, которые однажды станут либо опорой, либо болью, либо сразу всем. — Я вышла в море не за тем, чтобы идти в скучные места, — сказала я. — А ещё мне нужен экипаж. Команда.       Коби открыл рот. Закрыл. Потом спросил совсем тихо: — Команда?..       Я посмотрела на него и улыбнулась по-настоящему широко. — Ну да. Я же собираюсь стать Королевой пиратов.       Тишина. Корабль скрипнул. Море плеснуло в борт. А потом Коби издал звук, в котором смешалось сразу всё: ужас, восхищение, шок, недоверие и искреннее человеческое «боже, почему именно мне».       Прекрасное начало. Просто прекрасное. Я встала, потянулась и закинула кружку обратно в чьи-то руки, не особенно разбирая, в чьи именно. — Ладно, — сказала я. — Покажешь, где ближайшая шлюпка. Этот корабль мне с самого начала не нравился. — Ты собираешься… просто уйти?.. — А ты собираешься остаться?       Он побледнел ещё сильнее. Потом посмотрел на Альвиду. На матросов. На меня. На море.       И в этот момент я почти увидела, как внутри него что-то треснуло. Не ломаясь — раскрываясь. Как лёд по весне, когда сначала долго кажется вечным, а потом однажды по нему проходит первая живая трещина, и ты понимаешь: всё. Вода уже вспомнила, что умеет течь. — Я… — начал он. — Я… — Ты идёшь, — подсказала я.       Он сглотнул. И кивнул. Маленько, неуверенно, почти смешно. Но достаточно.       Потому что великие путешествия вообще редко начинаются с красивой решимости. Чаще — с дрожащего «ладно», которое человек сам от себя не ожидал.       Я шагнула мимо него к трапу, ведущему вниз. Глубина внутри молчала спокойно. Ветер пах переменой.       А где-то впереди уже ждал мальчишка с зелёными волосами, дурным характером и мечами, который пока ещё не знал, что я иду за ним. Отлично. Значит, будет сюрприз.

***

      Если бы кто-то потом попросил Коби описать Луффи, он, наверное, не справился бы сразу.       Не потому, что она была слишком сложной для слов — хотя, если честно, именно такой и казалась, — а потому, что в ней всё будто ускользало от одной правильной формы. Она выглядела маленькой. Моложе, чем должна была бы выглядеть такая сила. Худенькой. Живой. В соломенной шляпе, которая почему-то сидела на ней не как вещь, а как продолжение чего-то важного. С мокрыми чёрными волосами, синими глазами и таким взглядом, от которого Коби делалось не страшно даже — просто слишком тесно внутри собственного прежнего мира.       Она совсем не походила на тех сильных людей, которых он знал до этого. Сила Альвиды была тупой. Грязной. Громкой. Она существовала, чтобы давить.       Сила Луффи ощущалась иначе. Как море в плохую погоду, если смотреть на него не с берега, а с маленькой лодки: вроде бы ничего ещё не случилось, но ты уже понимаешь, что перед тобой не фон, не декорация, не красивая картинка.       Перед тобой что-то живое, что существует по своим законам и даже не собирается притворяться удобным.       Коби смотрел на неё — как она легко перешагивает через поверженных матросов, как смеётся не тогда, когда безопасно, а когда весело, как говорит о страхе с такой странной, почти обидной простотой, будто это не приговор и не клетка на всю жизнь, — и никак не мог отделаться от чувства, что встретил не просто девочку, не обычного пирата и даже не банально сильного человека.       А возможность. Очень страшную. Очень яркую. Очень живую.       Почти как если бы прямо перед ним вдруг встала та часть мира, которая всё это время шептала: «Ты можешь уйти, если правда захочешь».       И, наверное, именно это пугало сильнее всего. Потому что Альвида ломала снаружи — криком, страхом, привычкой подчиняться. А Луффи ломала изнутри — одним своим существованием рядом, после которого становилось уже невозможно притворяться, будто ты правда не можешь.       Нет. Можешь. Ты просто боишься.       И вот это почему-то оказалось больнее всего.       И хуже всего было то, что рядом с ней ему впервые стало стыдно не за слабость, а за то, как долго он называл страх своей судьбой.       Она ничего не вбивала в него силой. Просто стояла рядом так, будто мир и правда мог быть больше, чем та палуба, на которой он привык бояться. И от этого сердце колотилось ещё сильнее.

***

      Шлюпку мы всё-таки нашли.       Не без приключений, конечно. Любая история с моим участием, кажется, ещё в самом начале подписывает какой-то невидимый договор о том, что нормального количества проблем мне будет мало. Поэтому матрос, который должен был просто показать, где на этом плавучем памятнике насилию держат лодки, сначала дважды попытался сбежать, потом трижды поклялся, что ничего не знает, потом снова рванул — уже, кажется, из чистого принципа, — и только после одного очень спокойного, очень вдумчивого взгляда в мои синие глаза внезапно вспомнил и шлюпку, и путь к ней, и, по-моему, всю родословную до шестого колена.       Где-то на краю сознания сухо, почти одобрительно, шевельнулось:

«Цель обновлена: покинуть враждебное судно. Промежуточный маршрут подтверждён»

      Я мысленно фыркнула. Спасибо, конечно. Без тебя бы я ни за что не заметила, что стоять рядом с избитой Альвидой и нервным матросом — обстановка не слишком гостеприимная.       Коби сидел напротив меня в маленькой лодке уже минут десять и всё ещё выглядел так, будто не уверен, спасается он или окончательно ломает себе судьбу.       Наверное, и то и другое.       Море после шторма стало тише. Не добрее — тишина и доброта вообще редко идут рука об руку, особенно в больших стихиях, — но ровнее. Волны дышали глубоко, тяжело, как человек после плача, который уже замолчал, но ещё не вернулся к нормальному ритму. В этом было что-то смутно знакомое. Что-то почти родное.       Глубина внутри меня в такие моменты всегда отзывалась особенно ясно. Не силой даже. Узнаванием. Будто море помнило, что мы теперь связаны. И мне до сих пор не до конца нравилось, насколько это ощущалось честным. — Так, — сказала я, отталкиваясь веслом и косясь на Коби. — Рассказывай всё.       Он моргнул. — Всё — это что именно? — В идеале — весь мир, его устройство и почему он такой странный. Но пока начнём с Шеллс-Тауна.       Коби неловко кивнул, привычно собираясь в себя, как человек, который всю жизнь сначала проверяет, имеет ли право говорить, и только потом уже открывает рот. — Там морская база, — начал он. — Большая. И капитан Морган. Его все боятся. Он очень жестокий. — Это я уже поняла по интонации, — сказала я. — Когда человека боятся слишком дружно, обычно там либо культ, либо идиот с полномочиями.       Коби растерянно моргнул. — Я… наверное, второе. — Отлично. Уже теплее. Он неловко кашлянул и продолжил: — Ещё там его сын. Хельмеппо. Он тоже ужасный, просто… по-другому. — По-другому — это как?       Коби помялся. — Ну… он не как капитан Морган. Он… неприятный. Самодовольный. И всё время ведёт себя так, будто ему можно всё. — А-а. Гниль, но с укладкой.       Коби посмотрел на меня с таким выражением, будто не знал, можно ли смеяться, если рядом море, побег и гипотетическая смерть. — Это… довольно точно, вообще-то, — признал он после паузы. — Я умею схватывать суть людей по одному короткому описанию. Очень бесполезный талант. Почти всегда приводит к проблемам. — Мне кажется, у тебя много таких талантов, — пробормотал он. — Наконец-то человек, который быстро учится.       Коби опустил взгляд, но уголок его рта всё-таки дёрнулся. Маленькая победа. Он снова поднял голову. — И ещё там держат одного человека – мечника, говорят, очень опасного. Ророноа Зоро.       А вот теперь мир действительно стал интереснее. Я подняла взгляд от воды. На границе сознания снова сухо вспыхнуло:

«Новый узел маршрута обнаружен. Шеллс-Таун. Потенциальные точки взаимодействия: Морган. Хельмеппо. Ророноа Зоро. Вероятность осложнений: высокая»

      Я хмыкнула. — Ну хоть здесь система не врёт.       Коби дёрнулся. — Что? — Ничего. Продолжай. И за что его держат? — спросила я.       Он моргнул ещё раз, явно решив временно не выяснять, с кем именно я сейчас спорила.       Горизонт впереди уже начинал менять цвет: где-то далеко, почти в дымке, проступала линия берега и что-то светлое над ним — дома, крыши, человеческая попытка сделать вид, что жизнь можно собрать в понятные формы.       Коби помедлил. — Он… вроде бы убил кого-то.       Я посмотрела на него. Он тут же стушевался. — Ну, так говорят! Но ещё говорят, что это всё из-за девочки, и что он встал на ее сторону… и что его не казнили только потому, что договорились: если он продержится без еды и воды, его отпустят…       Он осёкся. Я прищурилась. — Но, конечно, отпускать никто не собирается.       Коби очень тихо кивнул. Люди, облечённые мелкой властью, всегда поразительно одинаковы. Им не нужно быть великими злодеями, чтобы творить мерзость. Им достаточно быть достаточно трусливыми, чтобы любить безнаказанность, и достаточно пустыми, чтобы считать жестокость нормальным способом поддерживать порядок.       Я опустила взгляд на море и на мгновение увидела в его поверхности собственное отражение: шляпа, чуть усталое лицо, синие глаза и какая-то новая, более тихая жёсткость, которая с годами не исчезла, а только стала чище.       Иногда мне казалось, что взросление — это не когда человек перестаёт быть мягким. А когда перестаёт путать мягкость с неспособностью ударить в нужный момент. — Значит, сначала база, — сказала я. — Что?!       Коби подскочил так резко, что лодка качнулась. — Ты не можешь просто заявиться на базу и… и… и забрать опасного мечника!       Я посмотрела на него. — Почему?       Он уставился на меня с выражением священного ужаса. — Потому что он опасный! — Отлично. — Потому что это морская база! — Ещё лучше. — Потому что там Морган!       Я пожала плечами. — Ну, должен же он когда-то познакомиться с человеком, который испортит ему день.       Коби издал такой звук, будто вселенная лично решила испытать на прочность именно его нервную систему. Я не удержалась от улыбки. Смешной он всё-таки был.       Не в плохом смысле — наоборот. В том редком, хрупком, почти трогательном смысле, когда человек ещё не успел стать циничным и потому реагирует на чужое безумие не привычным «ну да, бывает», а всем лицом сразу.       Это я в людях любила. Честность реакции. Она всегда красивее выученной смелости. — Ты вообще всегда вот такая? — выпалил он. — Какая? — Спокойная! Когда говоришь о вещах, из-за которых нормальные люди начинают паниковать! — Нет. Иногда я ещё хуже.       Он прикрыл глаза ладонью. — Это был неправильный вопрос. — Но честный. А я такое ценю.       Коби провёл ладонями по лицу, потом осторожно спросил: — А если этот Зоро правда опасный? — Тогда хорошо. — Что тут хорошего? — Мне нужен сильный мечник, а не декоративный. — Ты говоришь об этом так, будто он уже согласился! — Пока нет. Но мне нравится мыслить оптимистично. — Это не оптимизм, — пробормотал Коби. — Это какое-то пиратское помешательство. — Спасибо. — Это не было комплиментом. — А прозвучало очень нежно.       Коби немного помолчал, потом всё же спросил тише: — А ты правда думаешь, что он может пойти с тобой?       Я перевела взгляд к берегу. — Не знаю. — Тогда почему так уверенно говоришь? — Потому что некоторые люди слишком заметны ещё до встречи. Слышишь имя — и уже ясно, что мимо проходить нельзя. — Это странный способ выбирать команду. — У меня странная жизнь. — Это я уже понял, — пробормотал Коби.       Где-то на краю сознания снова сухо мелькнуло:

«Маршрут стабилизирован. Следующая точка: морская база Шеллс-Тауна. Скрытый параметр: экипаж»

— А если нас поймают? — Тогда это станет проблемой будущей меня. — А нынешняя ты что будет делать? — Создавать ей работу, видимо.

***

      Солнце стояло высоко.       Слишком высоко.       Оно не просто светило — давило. Ложилось на плечи, на голову, на веки, на пересохшие губы тяжёлой, вязкой жарой, будто нарочно проверяло, сколько ещё человек способен выдержать, прежде чем начнёт ненавидеть не только врагов, но и сам воздух.       Зоро сидел, прислонившись к столбу спиной, и смотрел перед собой с тем отрешённым спокойствием, которое со стороны часто принимают за равнодушие.       Люди вообще любят ошибаться в чужой выдержке.       Им кажется: если человек молчит, значит, слабеет. Если не просит — значит, уже смирился. Если не орёт от боли, значит, боли меньше.       Глупости.       Некоторые вещи просто не отдают миру даром.       Жажда давно перестала быть чувством — стала фоном. Голод тоже. Тело ныло, губы потрескались, верёвки впивались в запястья с тупым упрямством. Всё это было неприятно. Раздражающе. Но не больше.       Куда хуже было другое — ожидание. Вот это он ненавидел по-настоящему.       Драться — понятно. Побеждать — хорошо. Проигрывать — мерзко, но хотя бы честно. Даже смерть выглядела бы достойнее, чем сидеть так, под палящим небом, привязанным к столбу, как вопрос, который трусливые люди откладывают на потом, потому что боятся решать его сразу.       «Потом» вообще было словом для слабых. Им всегда прикрывали чужую подлость, когда не хватало смелости назвать её своим именем.       У входа на площадь снова поднялся шум: детские голоса, шаги, чей-то испуганный окрик. Зоро не сразу повернул голову. За последние дни он насмотрелся на достаточное количество лиц, в которых любопытства было больше, чем храбрости. Горожане приходили смотреть на охотника на пиратов так, будто он был не человеком, а зверем в клетке. Почти никто не видел дальше мечей, шрамов и слухов.       Их это устраивало. Его — нет.       Когда он всё-таки поднял взгляд, сначала увидел шляпу. Соломенную. Странную. Сидящую на тёмной голове так, будто была не вещью, а частью человека. Потом — девчонку. Маленькую. Худую.       И с такой прямой спиной, будто мир ещё не сумел согнуть её под себя. Синие глаза смотрели на него без привычной примеси страха, жалости или дешёвого восхищения. Она не глядела на него как на чудовище, героя, слух или проблему. Вообще смотрела так, словно привыкла замечать в людях не только оболочку.       Очень неудобный.       Зоро чуть прищурился. Девчонка держалась за край стены. И смотрела. Спокойно. Долго. Не как обычные зеваки. Не как дура. Не как человек, который пришёл поглазеть на чужое унижение и потом унести его домой в виде истории. У неё была странная тишина вокруг. Почти незаметная.       Уголок его рта дёрнулся.       Ну наконец-то. Хоть кто-то интересный за этот проклятый день. Он медленно поднял голову чуть выше и хрипло, почти лениво бросил: — Насмотрелась? Тогда проваливай.

***

      Гарп не любил странные предчувствия.       Во-первых, потому что они редко приносили что-то хорошее. Во-вторых, потому что чаще всего оказывались правы, а это раздражало особенно сильно.       Он стоял у борта своего корабля, сложив руки на груди, и смотрел на море с тем выражением, которое подчинённые давно научились не трогать без особой необходимости. Солнце било в воду крупными белыми бликами. Восточный Блю казался мирным. Почти ленивым. Почти домашним.       Лживое впечатление. Гарп прожил слишком долго, чтобы верить спокойной поверхности. Хорошие моряки вообще знают простую вещь: вода, которая выглядит безопасно, часто просто не кричит заранее.       Он хмыкнул себе под нос. Малявка ушла в море. Мысль была не новой. Он уже знал. Разумеется, знал. Не по докладу даже — по воздуху. По тому, как Макито, ой, Макино, смотрела слишком мягко и слишком устало. По тому, как Дадан орала громче обычного. По тому, как в деревне после её отплытия стало чуть больше пустоты, чем должно было помещаться в одном человеческом теле.       Луффи. Чёртов ребёнок. Неугомонная. Солёная. Слишком похожая на обещание неприятностей.       Он до сих пор не мог решить, что в ней бесило сильнее: эта её невозможная, почти издевательская живучесть или взгляд, который с возрастом становился всё меньше детским и всё больше напоминал море в штиль — спокойное, красивое и опасное именно потому, что ты знал, какая глубина под ним лежит.       Она выросла. Не в ту сторону, в какую он хотел. И всё-таки правильно. Это злило. Вызывало гордость. И было до смешного неудобным сочетанием.       Гарп фыркнул.       Вот ведь дрянь какая — любить ребёнка, который с самого начала был похож не на послушное будущее, а на личный вызов здравому смыслу. — Вице-адмирал? — осторожно подал голос кто-то за спиной.       Гарп даже не обернулся. — Чего? — Доклад по местным базам Восточного Блю. — Потом. — Но там капитан Морган, сэр…       Вот теперь он всё-таки повернул голову. И в его взгляде было столько ленивой угрозы, что бедный морпех почти сдулся. — Я сказал потом. — Есть, сэр!       Мальчишка исчез почти бегом. Гарп снова перевёл взгляд на море. Морган. Да. Пожалуй, если эта маленькая катастрофа уже вышла в море, долго нормальным в этом секторе ничего не пробудет.       Уголок его рта почти незаметно дрогнул.       Луффи не умела входить в чужую историю тихо. Она всегда приходила как прилив: сначала казалось, что ничего особенного не происходит, а потом смотришь — и весь берег уже переставлен по-новому.       И всё же, под всей этой ворчливой, стариковской и вполне заслуженной злостью, в груди сидело другое. Очень старое. Очень упрямое. Надежда, замаскированная под ругань. Живи, мелкая.       Живи так шумно, как только умеешь.       Он, конечно, никогда бы этого не сказал вслух.       Некоторые чувства Гарп считал слишком важными, чтобы делать из них речь.

***

      Шеллс-Таун показался к вечеру. Сначала — светлой полосой на фоне воды. Потом — домами. Потом — шумом. Потом — запахом.       Города вообще всегда приходят к человеку постепенно, как чужая мысль: сперва цепляют край сознания, потом обретают форму, а потом уже не дают себя игнорировать. У каждого города свой характер, и Шеллс-Таун, судя по первому впечатлению, напоминает человека, который слишком давно живёт под прицелом чужого каприза.       Всё как будто было на месте: дома, улицы, люди, морская база, обычный портовый ритм. И всё же в самом воздухе чувствовалась зажатость. Будто город дышал не полной грудью. Будто всё время ждал, что сверху снова спустится чей-то приказ, и лучше заранее стоять ровнее, говорить тише, смотреть в пол и не высовываться.       Я сошла на берег первой. Коби — за мной. Он всё ещё выглядел так, будто судьба заманила его сюда обманом и теперь собирался предъявить полный счёт за все годы страха разом.       Честно говоря, не так уж далеко от истины.       На площади было людно, но не живо. Люди двигались, разговаривали, торговали, носили корзины, спорили, тащили воду, но в этом движении не было лёгкости. Слишком много оглядки. Слишком много осторожности. Слишком много маленькой, въевшейся в жесты несвободы.       Я чувствовала такие места почти телом. Может, потому что сама слишком хорошо знала, как выглядит жизнь, которую пытаются прожить под чужим каблуком.       Коби шёл рядом, неловко, но уже не так потерянно, как раньше. Это было приятно замечать. Люди вообще не меняются за один разговор, один бой или один день — всё это красивая ложь для удобных историй. Но иногда внутри человека появляется первый надлом старой клетки, и тогда каждый следующий шаг начинает звучать иначе.       Он уже звучал иначе. — Вон там, — тихо сказал Коби, кивая вперёд.       Я остановилась. И какое-то мгновение просто смотрела. Потом шагнула вперёд, уже не глядя, идёт за мной Коби или пока ещё пытается договориться со своим здравым смыслом. Площадь шумела, солнце давило, а между всем этим стояла стена базы — белая, высокая, нарочито чистая, как любят делать люди, уверенные, что порядок можно построить из извести, страха и чужого подчинения.       Задрала голову. Высоковато. Не проблема. — Луффи, — почти жалобно прошипел за спиной Коби, — ты же не собираешься…       Я скосила на него взгляд. — Собираюсь. — Но там стена! — Спасибо. Я бы без тебя не заметила.       Он на секунду закрыл глаза с тем выражением, с каким люди обычно мысленно прощаются либо с жизнью, либо с остатками душевного равновесия.       Я снова посмотрела наверх. Стена была неприятная — гладкая ровно настолько, чтобы обычный человек сразу отказался от идеи, и шершавая ровно настолько, чтобы человек упрямый начал думать. Впрочем, если честно, дело редко бывает в стенах. Почти всегда — в том, насколько тебе вообще приходит в голову мысль, что они для тебя не окончательны.       Мне такие мысли приходили легко. Слишком легко, если уж на то пошло. Где-то на границе сознания сухо, почти насмешливо шевельнулось знакомое ощущение:

«Препятствие обнаружено. Рекомендуемое решение: преодолеть»

      Я мысленно фыркнула. Очень ценный совет. Поразительная глубина анализа.       Слева у стены стояли ящики, старые бочки и какая-то жалкая попытка местных придать беспорядку хозяйственный вид. Я шагнула туда, легко, почти не замедляясь, поставила ногу на край нижнего ящика, проверяя вес, потом на бочку, выше — на перекошенную крышку, ещё выше — на выступ стены, едва заметный, но вполне достаточный, если знаешь, что ищешь.       Коби за спиной издал звук, в котором смешалось всё сразу: протест, ужас, восхищение и острая тоска человека, который уже понял, что сейчас снова придётся быть свидетелем чужого безумия. — Луффи! — Что? — Нельзя просто взять и залезть на стену морской базы!       Я подтянулась выше, пальцы крепко легли на нагретый камень. — Смотри и учись. — Я не хочу этому учиться! — Это потому, что ты пока недооцениваешь пользу некоторых навыков.       Солнце било в лицо. Камень был горячим, почти обжигающим ладони. Пыль сыпалась под пальцы, под ногтями тут же заскребло мелкой крошкой. Хорошо. Значит, поверхность живая. Значит, можно держаться.       Я поднялась ещё выше — одним текучим движением, без лишнего напряжения, будто тело и не думало спорить с замыслом. Шляпу пришлось чуть придержать плечом, чтобы не сорвало ветром. На миг я повисла на руках, чувствуя, как под рёбрами мягко, лениво откликается глубина. Не помогая. Просто присутствуя. Как тёмная вода под лодкой: молчит, но ты всё равно знаешь, что она там.       Этого было достаточно.       Нашла носком ноги следующую опору, оттолкнулась и одним коротким, собранным движением выбралась выше, на самый край. На секунду весь мир будто замер между двумя уровнями — площадью внизу и базой внутри. Ветер тронул волосы, солнце ударило по глазам, и я, выпрямившись на белом гребне стены, почувствовала себя почти неприлично живой.       Внизу кто-то ахнул. Кто-то выругался. Коби, кажется, вообще перестал дышать. Я глянула вниз через плечо. Он стоял, задрав голову, и выглядел так, будто море выбросило его не к пиратке, а к личному стихийному бедствию в соломенной шляпе. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он.       Я усмехнулась. — Нет. Просто у меня плохие отношения с чужими запретами.       Потом перевела взгляд вперёд. С этой высоты двор базы открывался сразу весь — сухой, белый, слишком правильный, с тем особенным привкусом принудительного порядка, который всегда наводит на мысли о людях с мелкой властью и большими комплексами. Где-то в стороне маячили дозорные. Ниже — Зоро.       Я прищурилась.       Зоро сидел у столба так, будто это не его привязали на всеобщее обозрение, а весь остальной мир по какой-то нелепой случайности оказался недостаточно достоин стоять рядом. Даже измученный, злой, пересохший от жажды, он не выглядел сломленным. Скорее человеком, которого временно задержали на пути к чему-то более важному.       И именно в этот момент он поднял голову чуть выше и хрипло, лениво бросил: — Если пришла глазеть, становись в очередь.       У меня дёрнулся уголок рта. Ну надо же. Связанный. Полумёртвый от жары. Без воды, без свободы, без единой причины быть вежливым — и всё равно умудряется огрызаться так, будто делает миру одолжение самим фактом разговора.       Да, определённо он мне уже нравился.       Плавно скашиваю взгляд вниз, услышав громыхание.       Слева, у самого основания помоста, появилась девочка — та самая, которую я заметила ещё с площади. Маленькая. Слишком серьёзная для своего возраста. С тарелкой рисовых шариков, сжатой в руках так бережно, будто это было не угощение, а что-то куда важнее. Последняя попытка сказать человеку: «Я вижу, что тебе больно. И всё равно хочу сделать хоть что-нибудь».       Лестница, приставленная к помосту, была узкой и скрипучей. Девочка ступила на первую перекладину осторожно, потом на вторую, потом выше, еще немного, с той сосредоточенной решимостью, которая бывает только у детей и очень отчаявшихся взрослых. Я сидела на краю стены прямо над этим проходом, так что на середине подъёма она наконец подняла голову и увидела меня.       Замерла.       На секунду в её глазах мелькнул тот честный, почти круглый испуг, который ещё не умеет притворяться приличным. Я прижала палец к губам. — Тсс, — сказала тихо. — Ты сейчас делаешь слишком хорошее дело, чтобы я тебе мешала.       Она моргнула. Потом очень серьёзно кивнула — так, будто мы с ней только что заключили важный международный договор, — и полезла дальше. Чудесный ребёнок.       Я чуть сдвинулась в сторону, освобождая ей место. Она прошла мимо меня так близко, что я заметила, как дрожат у неё пальцы, хотя спина остаётся прямой. Вот это я уважала отдельно: настоящая смелость редко выглядит красиво. Обычно она выглядит именно так — маленькой, напряжённой и всё равно идущей вперёд.       Внизу Коби, задрав голову, смотрел то на меня, то на девочку, и по его лицу было видно: мир сегодня решил окончательно разрушить ему представление о допустимом.       Девочка добралась до Зоро и остановилась перед ним, сжимая тарелку так крепко, будто боялась, что если ослабит хватку, то вместе с рисовыми шариками уронит и собственную храбрость. — Мистер… Зоро, — тихо сказала она. — Я… я принесла вам поесть.       Зоро перевёл на неё взгляд. Лицо у него осталось почти таким же, как прежде: жёстким, усталым, раздражённым. Но в глазах на одно короткое мгновение мелькнуло то едва заметное изменение, которое видишь только если смотришь внимательно. Не смягчение даже. Скорее… признание. Как будто мир внезапно напомнил ему, что кроме идиотов, трусов и самодовольных уродов в нём всё-таки иногда встречаются нормальные люди. — Зря пришла, — хрипло сказал он. — Если тебя увидят, будут проблемы.       Девочка сглотнула, но не отступила. — Мне всё равно, — ответила она с тем детским упрямством, которое по силе иногда превосходит любые мечи. — Вы же… вы же заступились за меня.       Ну всё. На этом месте даже у меня внутри что-то коротко и очень знакомо дрогнуло. Зоро отвёл взгляд в сторону, будто сам факт чужой благодарности был чем-то подозрительным и слегка неудобным. — Тц, — выдохнул он. — Говорю же, зря.       Но девочка уже опустилась на колени, поставила перед ним тарелку и подняла лицо с такой надеждой, что воздух вокруг стал почти хрупким. — Я сама их делала, — сказала она. — Рисовые шарики.       На слове «сама» у неё дрогнул голос от гордости и страха разом, и именно в этот момент я услышала внизу шаги.       Неторопливые. Ленивые. Те самые шаги человека, который с детства слишком уверен, что мир — это мягкая поверхность, придуманная исключительно затем, чтобы принимать отпечатки его сапог.       Я повернула голову.       Хельмеппо шёл к помосту в сопровождении пары дозорных, и уже один вид его портил день сильнее, чем солнце, жара и чужая диктатура вместе взятые. Белобрысый, выхоленный, с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, не имеющих ни силы, ни достоинства, но зато получивших идеальные условия для развития самомнения.       Он поднял голову, заметил девочку, тарелку, Зоро — и расцвёл той мерзкой улыбкой, от которой у меня внутри сразу стало холоднее. — О-о, — протянул он. — Как трогательно.       Девочка вздрогнула. Коби внизу издал тихий, несчастный звук, будто узнал не человека, а собственный хронический кошмар в улучшенной комплектации.       Хельмеппо подошёл ближе, остановился у основания лестницы и поднял подбородок. — Это что у нас тут? — спросил он сладко. — Маленькая героиня решила покормить преступника?       Девочка побледнела, но не убежала. — Он не преступник! — выпалила она прежде, чем успела испугаться собственных слов.       На площади стало тише. Та особенная тишина, которая всегда возникала, когда кто-то маленький и беззащитный внезапно говорил правду в месте, где правда давно считаласт плохой манерой.       Хельмеппо посмотрел на неё сверху вниз. Потом медленно улыбнулся шире.       О, какой знакомый взгляд. Так смотрят люди, которым наконец подарили кого-то ещё слабее себя — специально, чтобы они снова почувствовали собственную значимость. — Вот как, — сказал он почти ласково. — Смелая. Это даже мило.       Я уже чувствовала, как под рёбрами тихо качается глубина. Не рвётся наружу. Пока ещё нет. Просто слушает. Как море, которое ещё не решило, будет ли шторм, но уже изменило цвет.       Хельмеппо поднялся на несколько ступеней, протянул руку и взял один рисовый шарик двумя пальцами, будто поднимал что-то неприятное. — Значит, сама делала? — спросил он.       Девочка кивнула. Очень маленько. — Как трогательно, — повторил он.       И уронил шарик вниз. Потом ещё один. Тарелка выскользнула у девочки из рук, ударилась о песок, и белые рисовые шарики рассыпались, покатились, оставляя за собой крошки.       Хельмеппо посмотрел на них. Потом — на Зоро. И наступил. Спокойно. Не в ярости. Не в порыве. С удовольствием.       Вот за это я людей ненавидела особенно сильно. Не за громкое зло. Оно хотя бы честное в своей уродливости. За вот такую мелкую, сухую, отрепетированную жестокость, которой даже повод не нужен — только уверенность, что никто не ответит.       Я очень медленно выдохнула. Подо мной нагретый камень стены вдруг стал казаться опасно хрупким. — Луффи?.. — снизу почти беззвучно позвал Коби. — Тихо, — ответила я, не отрывая взгляда от Хельмеппо.       Он уже продолжал: — Если тебе так хочется кормить всякий мусор, — сказал он девочке, — можешь сама потом слизывать это с земли.       Девочка задрожала. Не заплакала — пока ещё нет. Просто замерла, как замирают дети, когда впервые понимают, что взрослый перед ними не просто злой, а по-настоящему пустой внутри.       Зоро резко поднял голову. И вот тогда в его лице исчезло даже подобие ленивой усталости. Осталась только злость — чистая, сухая, очень живая. — Эй, — хрипло бросил он. — Не трогай ребёнка.       Хельмеппо повернулся к нему. — А то что? — спросил он с улыбкой. — Сожрёшь меня взглядом? — Нет, — отозвался Зоро. — Просто запомню твоё лицо.       Я почувствовала, как у меня сама собой появляется улыбка. Не добрая. Та самая, от которой люди обычно начинают нервничать раньше, чем понимают, почему.       Хельмеппо же, конечно, ничего не понял. Такие обычно не понимают до самого удара. Он ткнул сапогом в раздавленные рисовые шарики. — На, — сказал он. — Если уж тебе так хочется жрать, жри это.       На площади кто-то судорожно втянул воздух. Девочка стояла, сжав кулаки так сильно, что у неё побелели костяшки. И вот на этом месте я решила, что с меня достаточно.       Я легко соскользнула со стены вниз, почти бесшумно. Все головы дёрнулись ко мне разом. Хельмеппо отшатнулся на полшага. Я же выпрямилась, поправила шляпу и посмотрела сначала на девочку, потом на раздавленные рисовые шарики, потом на него. — У тебя удивительный талант, — сказала я спокойно. — Превращать еду, детей и собственное лицо в что-то одинаково неприятное.       На площади стало совсем тихо. Коби внизу, кажется, уже мысленно писал завещание. Хельмеппо моргнул. — Ч-что?.. — Не торопись, — любезно сказала я. — Я понимаю, что сразу столько мыслей для тебя — опасная нагрузка.       У Зоро дёрнулся уголок рта. Очень коротко. Но я заметила. Хельмеппо побагровел. — Ты кто вообще такая?!       Я чуть наклонила голову. — Человек, у которого стремительно заканчивается терпение.       Потом перевела взгляд на девочку и мягче добавила: — Подними, пожалуйста, тарелку. Остальное я сейчас исправлю.       Она уставилась на меня огромными глазами. — А?.. — Давай, — сказала я уже тише. — Это не та сцена, в которой тебе нужно бояться за взрослых мужчин. Они прекрасно справятся сами.       Девочка дрожащими руками опустилась на колени, поднимая тарелку. Рядом, у ног Зоро, лежали раздавленные рисовые шарики — испачканные, растоптанные, почти неузнаваемые.       Зоро смотрел на них пару секунд. Потом перевёл взгляд на неё. — Эй, — хрипло сказал он. — Дай один.       Она замерла. — Н-но… они же… — Я сказал — дай.       Без грубости. Без нажима. Просто так, как говорят люди, которые не собираются объяснять свои решения. Рика осторожно подняла один из уцелевших кусочков, потом на секунду замялась… и всё-таки протянула к нему руку.       Зоро чуть наклонил голову вперёд, насколько позволяли верёвки, и принял еду прямо так. Без брезгливости. Без паузы.       Тишина на площади стала плотнее.       Он прожевал спокойно. Медленно. Как будто это была не жалкая подачка после чужого унижения, а нормальная еда, за которую не нужно извиняться. — Спасибо, — бросил он коротко.       И только после этого поднял взгляд — уже холодный, уже злой, уже живой. — В следующий раз не роняй, — добавил он, будто речь шла о чём-то совершенно обычном.       Вот за это я людей и выбираю.       Я перевела взгляд на Хельмеппо. Он стоял с тем выражением, в котором уже начинало просыпаться нечто истеричное — то самое состояние, когда человек чувствует, что теряет контроль над сценой, и отчаянно пытается его вернуть хоть как-нибудь. — Слушай, — сказала я почти задумчиво. — А у тебя это с рождения или ты где-то специально учился так уверенно позориться на людях?       На площади кто-то тихо задохнулся от попытки не засмеяться.       Хельмеппо дёрнулся так, будто его ударили. — Ч-что?! — Я просто пытаюсь понять, — продолжила я совершенно серьёзно. — Это талант или упорная работа? Потому что уровень уже почти профессиональный.       Зоро хрипло фыркнул, почти похоже на смешок. Хельмеппо, наоборот, окончательно утратил остатки достоинства. — СХВАТИТЬ ЕЁ! — взвизгнул он, указывая на меня пальцем. — НЕМЕДЛЕННО!       Я посмотрела на дозорных, которые шагнули вперёд, потом снова на него.       И улыбнулась уже широко. Весело. Почти радостно. — Ну вот, — сказала я. — А я уже начала переживать, что разговора не получится.