я выговорю для тебя любые буквы

Ване тринадцать.       Ване ужасно не нравится их новый двор. Новый город, новая квартира, новые лица. Всё такое непривычное и чужое, что Ваня не просто скучал по старому дому, он очень хотел туда вернуться и даже пробовал маме закатить истерику. Но это не помогло. К сожалению, переезд это не игрушка в магазине: на него нельзя повлиять рёвом и слезами. А очень бы хотелось. – Ванюш, это ради папиной работы, – сказала мама тогда, сев на кровать сына и доверительно заглянув в глаза, – нам придётся переехать в другой город, обстоятельства вынуждают.       Маминой любимой фразой всегда была фраза: «обстоятельства вынуждают». Ваня ненавидел её всей своей неподросшей душой, потому что она звучала убедительно, по-взрослому. Как железобетонный аргумент в любой ситуации. Ваня не мог на неё ничего возразить, поэтому оставалось лишь молча давиться бессильной злобой на эти самые обстоятельства.       И вот, благодаря этим самым обстоятельствам, Ваня Евстигнеев стоит на пороге своей новой комнаты с любимым, некогда очень ярким, рюкзаком за спиной и небольшим чемоданом в руке. Ну и куда без отцовской кепки, за которую пришлось бороться с учёбой и очень придирчивыми учителями, ведь мечты за тройки никто не получает. Ване нужно было прилежно учиться, чтоб "заработать" себе эту кепку — такое было условие. Окно комнаты выходило во двор, где сейчас было довольно шумно: местные ребята играли в футбол и, судя по воплям, которые доносились до шестого этажа сквозь закрытое окно, игра была просто сумасшедшей. Наспех кинув вещи на кровать, ничего не разобрав и пихнув по дороге какой-то бутерброд в рот, мальчик вылетает на улицу, воодушевлённо надеясь присоединиться к игре, даже невзирая на то, что матч начался уже довольно давно.       Во дворе настоящее пекло, ни одного места в тенёчке. Сам он по себе небольшой, но сейчас кажется очень тесным и душным, потому что самодельное футбольное поле занято кучей разновозрастных ребят, воплями, беготнёй, а еще несколькими наблюдающими родителями. Ване немного неуютно, он не знает куда приткнуться. Хочет присоединиться, но его даже не замечают в этой шумихе, а просто так вклиниться не позволяет какое-то воспитание и неловкость. Он стоит в стороне, наблюдая за игрой.       На одних воротах стоит довольно крупный пацан, которого, судя по обращённым к нему крикам, зовут Андрей, он выглядит очень невозмутимым и взрослым. Он выглядит так, словно этот двор целиком принадлежит ему вместе со всеми жителями. На других воротах мальчишка, который выглядит так же впечатляюще, внушающее уважение, но более пылкий. Его, кажется, зовут Рома. У него длинные темные волосы, стянутые на затылке в смешной хвостик, пряди из которого выбиваются и налипают на лоб. Он за последние десять минут называет слишком часто окружающих игроков псами или собаками проклятыми — это забавно слышать от маленького пацана. Больше всех общается (кричит через поле) он с Денисом – упитанным мальчиком в больших очках, которые постоянно сползают на самый кончик носа и находятся под угрозой падения на землю. Денис что-то воодушевлённо орёт в ответ, смеётся, а вот на остальных глядит волком, поджимая губы. Лучшие друзья они, наверное, с Ромой. – Пацаны, я обедать! – Игра резко прекращается, и Ваня приглядывается к кричащему, который, по совместительству, видимо, ещё и является хозяином мяча. Потому игра и останавливается. – Оставь мяч, Слав, – просит какой-то мальчик, имя которого Ваня не успел выяснить, но Слава мотает головой, растрёпывая ещё сильнее по-дурацки постриженные темные волосы. – Нет, мама убьёт, если вы что-нибудь сделаете с мячиком, – Слава прижимает мяч к груди, словно уже кто-то рвётся его отнимать. Переговаривается с парой мальчишек, потом громко оповещает, что вернётся минут через двадцать, и уходит в направлении своего двора, пока некоторые ребята тоже разбредаются на эти двадцать минут по своим делам.       И вот тут Ваню замечают. К нему подлетает тот самый мальчик, который упрашивал Славу оставить мяч, щурится, глядит на него и протягивает сухую ладошку, запачканную дворовой пылью: – Ты ж тот пацан, который сюда вчера переехал, да? Я Миша, – и улыбается. Ваня улыбается в ответ, пожимает руку. Миша производит приятное впечатление. Дружелюбное. – А тебя как зовут? Хочешь с нами в футбол погонять? У противников не хватает одного, потому что Мирон болеет, а Женю мы не берём, – Миша широко улыбается, – она ж девчонка, зашибём ещё, а нас потом её мама закопает прям под воротами. – Меня Ваня зовут. Да, хочу в футбол! Кгх.. Кгхуто будет, – Ваня осекается, когда произносит свою самую нелюбимую букву. Самую трудную. Ту, которую всё никак не удаётся хорошо произносить.       Ещё и поэтому Ваня переезжать не хотел. В его дворе и в его школе все привыкли к его дефекту речи – картавости, а тут ведь, наверное, поначалу опять будут шутить и задирать. Снова привыкать к этим шуткам не было большого желания. Но этот Миша почему-то приходит в восторг, когда слышит то, как его новый знакомый произносит букву «р». Сияет улыбкой, потом разворачивается куда-то назад, исчезает на секундочку, а потом приволакивает ещё одного мальчишку. Ваня помнит, что этот мелкий гонял резвее всех по полю, громче всех фальцетом орал и смеялся. Ловкий, вёрткий и задорный. Заражающий своей какой-то плещущей изнутри через край энергией. – Прикинь, прикинь, – улыбаясь, тараторит этому мальчику Миша, тормоша его за плечо, пока тот рассматривает Евстигнеева, – тут ещё один Ваня с дефектом речи. Классно, правда?       Мальчик смеётся. Смеётся, щуря темные озорные глаза и скаля зубы в добродушной ухмылке, а затем кивает, встряхнув отросшими волосами, которые вроде бы тёмные, но словно выгорели на солнце. – П-п-почему же класн-но, М-миш? – Всё ещё посмеивается, с интересом окидывая Ваню взглядом с головы до ног и обратно, теребя в руках кромку выцветшей футболки. Ваня одаривает его таким же взглядом в ответ. Мальчик протягивает руку, всё ещё улыбаясь, – П-приятн-но поз-знакомиться, В-в-ваня. Я т-тоже Ван-ня, – Евстигнеев пожимает маленькую тёплую ладонь, улыбаясь в ответ. Заикается, значит. И, видимо, совсем этого не стесняется. Здорово это. – Ну, вообще-то, он почти самый мелкий в этом дворе, поэтому он Ванечка, – встревает Миша, довольный тем, что «два Вани с двумя дефектами речи» наладили неплохой первый контакт. "Почти самый мелкий в этом дворе" Ваня смешно морщит нос, вздыхает, поджав губы, и разворачивается к Мише. – Хуян-нечка, – у Вани на секунду округляются глаза. Он, конечно, знает некоторые нецензурные слова, но чтобы так свободно, не заботясь о том, что рядом взрослые, их использовать в речи, это как-то ново. А ведь рядом и правда на лавочке сидели две мамаши, которые то ли не заметили, то ли сделали вид, что не заметили ругани мелкого мальчишки, которому на вид лет одиннадцать. Тот чувствовал себя прекрасно, да и Миша ухом не повёл, только хмыкнул на это передразнивание. Видимо, здесь это в порядке вещей. Не столица, так сказать, откуда Ваня приехал и к которой привык. ***       Ваня очень быстро втягивается в компанию ребят, его легко принимают. Оказывается, несмотря на большую дружность ребят, живущих по соседству, двор делится на два лагеря: две группы ребят, которые, чуть что пойдёт не так, готовы и подраться по-серьёзному. Никаких сборов и голосований для определения главных мальчишек в этих двух компаниях никто не устраивал. Никто не помнит, как главным в одной компании стали считать Мирона – кудрявого пацана с большими глазами, который даже при своём глуповатом внешнем виде умудрялся внушать уважение, – а в другой – того самого Андрея, который в тот день стоял на воротах. Ваня больше сдружился с ребятами из компании Мирона, да и с самим Мироном тоже, когда он выздоровел и пришёл во двор «на новенького посмотреть».       Другая компашка ему не очень симпатизировала: те ребята ужасно непредсказуемые, со своим юмором, своими привычками и словно устоявшимися традициями, которые никто, кроме них самих, не понимал. Они были грубее, легче шли на провокацию и искуснее провоцировали сами. Это, конечно, не взрослый мир, и настоящей серьёзной вражды ни у кого не было. Слава, например, мог спокойно пойти с Мироном на весь двор мороженое закупать, как это часто делали, чтобы не всей гурьбой ходить и никто бы ничего на это даже не сказал. Но если кто-то начинал просто так задирать, например, Илью – тихого худенького мальчика, которому мама недавно отдала свой старенький плёночный фотоаппарат, потому что тот явно любил фотографию, – за него шли заступаться Андрей, Витя – толстенький мальчик с коротко остриженными волосами, который считался таким же важным, как Андрей – и Славик, одним своим видом угрожая всем и вся.       Но Ваня никого не задирал. Он подружился с Мироном, Ромой и Денисом больше остальных, с «компанией-соперником» никакого соперничества не вёл и хорошо общался, в общем-то, со всеми. И всё пытался понять: что из себя представляет «почти самый мелкий в этом дворе»?       Ванечка напоминал Ване хорька. Хитрого и ужасно шустрого хорька, который потрясающе умеет провоцировать, но при этом умудряется не ввязываться в драки. Они со Славой лучшие друзья, и обычно они были инициаторами всей придурошной заварушки, которая начиналась во дворе. К этой парочке «припизднутых», как говорил Денис, все относились снисходительно, потому что мало понимали их шутки, но и не лезли, потому что, что Славик, что Ванечка, были вспыльчивыми и чуть что, один лез в драку, а второй отбивался словесной желчью.       Но хорьки хорьками, а несмотря на свою «припизднутость», напускной идиотизм и прочее, этот заикающийся Ваня казался человеком куда более сложным, чем показывал себя окружающим. И почему-то внутри просыпалась какая-то принципиальная струнка, которая твердила, что надо подружиться и узнать человека получше. Какая-то странная штука сидела в этом маленьком Ване, которая била ключом в каждом его нелепом движении, взгляде лучистых карих глаз или визгливом смехе. Он невольно к себе располагал, хотя они даже не общались толком. ***       Лето постепенно подходило к концу. Несмотря на то, что во дворе регулярно проводилась какая-то движуха, все ребята потихоньку готовились к новому учебному году. Ваня, насколько он успел узнать, был определён в тот же класс, в котором учился Славик. Почти все дети с их квартала учились в одной школе, потому что две другие располагались очень далеко, а третья была частной и платной, для каких-то очень богатых семей. На окраине Хабаровска богатством особо никто не страдал, поэтому, все соседствовали классами, а не только квартирами.       Так как он стал одноклассником Славы, он и Ваньку на переменках часто видит: тот постоянно шляется к их кабинетам, потому что фраза «мы с Тамарой ходим парой» потрясающе описывает Карелина и Светло. Кстати, фамилию своего тёзки Ваня узнает случайно, и то ему потом Слава тихо говорит, отведя в сторону, чтобы по фамилии он мальчика не звал, потому что он слишком много шуток про неё наслушался и всё воспринимает теперь в штыки. Ваня понятливо кивает и проникается умилением к Ванечке, который строит из себя грозного хулигана, а сам переживает по поводу шуток над своей фамилией.       Сдружиться поближе у них так и не выходит, так как младший Ваня всё так же не идёт на контакт, упорно общаясь только с ребятами из своей компашки и воротя нос от Мирона. У них с Фёдоровым взаимная неприязнь на почве того, что один другого задирает за излишнюю начитанность и выёбистость этим, а второй – за дефект речи, и Светло в такие моменты готов хоть глотку лезть перегрызать «кудрявому барану-зазнайке». *** – А г-г-где Сла-авик? – Из-за заикания голос Ванечки звучит ещё более растерянно, но зато невероятно узнаваемо. Ваня разворачивается к нему, отвлекаясь от чтения заданного параграфа по биологии, окидывает его взглядом и пожимает плечами. – Не знаю, его сегодня вообще на угхоках не было. Может, заболел? – Да быть т-такого н-не мож-жет! Он бы м-мне обяза-ательно сказа-ал б-бы, – Светло хмурится, машинально кидая взгляд на дом лучшего друга, который был виден из окна школы. Такое сногсшибательное доверие и уверенность в том, что один другого поставит в известность в любом случае и при любой случившейся ситуации, всегда внушало Ване какое-то восхищение. А если и зависть, то самую капельку, светлую такую, даже не зависть, а просто цель, мол, надо так же. А так как больше всех он сейчас дружил с Мироном, то таких отношений хотелось добиться с ним же.       Ванечка, между тем, уже разворачивается, чтобы идти к своему кабинету, так как звонок, если верить часам, прозвенит буквально через пару минут. Он бормочет себе что-то под нос про то, что надо будет зайти к Славе после школы и логопеда. Ваню как по голове ударяет, он видит в этом возможность появления новой возможности сближения и поэтому пара шагов вперед и машинальная попытка схватить за руку, чтобы остановить и обратить на себя внимание, получаются сами собой. Мальчишка вздёргивает брови, уворачиваясь от физического контакта, и вопросительно глядит на старшего тёзку. – Ты тоже к логопеду ходишь? – Евстигнеев знает, что на всю округу одна поликлиника, в которой есть только один логопед. Ваня фыркает. – А ты д-думаеш-шь, что я хоч-чу всю жи-и-изнь так в-вот ходить? К-конечно я хож-жу к логоп-педу. – А давай вместе после школы пойдем? Я с тобой потом к Славику зайду, – Ваня улыбается, стараясь чуть ли не всеми известными ему способами убедить собеседника в своём дружелюбии и чистых намерениях. Тот недоверчиво глядит на Ваню, кусает щёку изнутри, словно раздумывая, а потом всё-таки рассветает лёгкой ответной улыбкой, кивает и смывается в сторону своего класса, чтобы не опоздать на урок. Ваня чувствует себя донельзя счастливым. Просто из-за того, что интересный ему человек наконец-то хоть как-то будет с ним общаться.       На самом деле, Ванечка не только в общении интересный был. Ваня ловил себя на мысли, что наблюдать за ним со стороны тоже очень интересно. Из-за его дефекта.       Наблюдать, например, за тем, как тот старается говорить как можно более короткими предложениями, чтобы меньше запинаться. Или вообще чаще использовать жесты типа кивков или взмахов руками, чтобы чередовать речь, словно давать себе больше времени на передышку и концентрацию на том, что он говорит. Все во дворе были убеждены, что Светло только гордится своим заиканием, считая это уникальной фишкой, потому что он сам так всем говорил, но Ваню в этом убедить не удалось. Так как они не общались или общались катастрофически мало, он больше наблюдал и изучал. В энергичном разговоре или в игре в тот же дворовый футбол человека не изучишь, так ты видишь только то, что тебе показывают, оболочку или фантик, который нравится человеку на себе таскать. А когда смотришь на него со стороны, видишь больше, потому что он не знает, что за ним наблюдают, Ванечка и не старается конкретно для тебя заворачиваться в этот самый фантик, чтобы ты ничего не заметил.       Интересно было ещё и то, что когда Ваня замечал какие-то такие детальки в чужом поведении, он замечал их и в себе. Например, что он старается поменьше говорить слова, в которых есть эта самая злосчастная буква. А когда всё-таки приходится, он говорит их намного тише, чем остальные, подсознательно думая, что так никто ничего не заметит. На самом деле, все всё замечают, просто не говорят.       До этого Ване их двор не нравился, а теперь наоборот, потому что ребята почти не шутили про картавость, приняли его быстро и с воодушевлением, словно он тут живет столько же, сколько они. Словно всю жизнь гоняет с ними в футбол по старому полю, бегает в частный жилой сектор с Эриком за очень вкусными сливами, которые растут прям около забора, потом с этим же Эриком огребает по первое число от хозяина слив, а вечером в дополнение ещё и от родителей. *** – Ж-жесть ты долг-го, – произносит Ванечка, поднимаясь с больничной лавочки в мягкой обивке и захлопывая книгу, – я уже д-думал те-ебя не жд-дать, – он весело ухмыляется своим словам, вероятно, думая, что так и надо было сделать. Ваня пожимает плечами и бубнит про то, что он и два часа может у логопеда просидеть, а тут его вообще очень быстро отпустили.       «Почти самый мелкий в этом дворе» хмыкает, наверное, не особо веря его словам. Они спускаются к гардеробу, где Светло берёт свою желто-голубую ветровку, которая у всех только с ним и ассоциируется, потому что он в ней ходит чуть ли не постоянно. А затем их путь лежит в сторону дома Карелина, только в какой-то момент они по наводке младшего Вани сворачивают в сторону продуктового магазина. На вопросительный взгляд по поводу такой смены маршрута тот лишь снисходительно глядит на тёзку: – Сла-ава ужасн-но люб-бит сырк-ки, – Евстигнеев только улыбается, всё ещё стараясь не раскрывать умиления заботливостью Ванечки, и молча кивает. – Г-глазиров-ваные.       Дорога к дому Славы в тишине не проходит, потому что молчание порождает неловкость, которую ненавидят все без исключения. Мальчикам приходится разговориться, и оказывается, что у них очень даже много тем для разговоров. Пока они идут, мальчишки успевают и парочку классных комиксов обсудить, и то, что школьная учительница по английскому – законченная сука, и ещё довольно много каких-то мелочей, насчёт которых у этих двоих обнаружилось одинаковое мнение.       Ваня бы в жизни не подумал, что так обрадуется болезни Славы, когда младший тёзка предложил на следующий день гонять в школу вместе, во всяком случае, пока Карелин не выздоровеет. *** – Мам, а я с Ваней подкгхужился, – радостно делится новостью мальчишка, заходя домой и скидывая с плеч портфель. – С ужасно задиристым Ваней, который заикается, грубит, матерится через слово и бегает с соседскими мальчиками за гаражи курить? – С недовольным лицом уточняет мама, выглядывая из кухни в коридор. – Ага, – гордо подтверждает Ваня и улыбается ещё шире. – Он классный.