я выговорю для тебя любые буквы

      Ванечка не помнил, когда он начал заикаться. Этот дефект речи стал настолько привычным, настолько родным, что у Ванечки создавалось ощущение, что он начал заикаться буквально с того момента, как начал говорить. Заикание было с ним практически всю его жизнь: он успел за это время и возненавидеть его, и полюбить, и привыкнуть. Принять, как дополнительную часть организма, словно оно и должно быть с ним.       На самом деле, заикаться он, конечно, не с момента появления речи начал. Дело в том, что у Вани Светло всё было несколько иначе в семье, чем, например, у Вани Евстигнеева. Ваня Светло родился не в красивом и не недешёвом районе столицы, не в семье, где процветает идиллия и существует постоянный хороший заработок.       Он любил Хабаровск, любил этот двор и ребят в нём, любил родителей. Но любил он это всё, наверное, потому что ему никогда не давали чего-нибудь в сравнение. Заикаться он начал впервые, когда отец пришёл домой очень нетрезвый, а мать имела глупость начать его злить своими нотациями. Ванечка с этими нотациями был целиком и полностью согласен, а вот отец – нет. Мать отца слишком сильно любила, поэтому на произошедшее закрыла глаза, на синяк – тоже, а вот маленький сынишка перепугался просто до полусмерти. Тогда в его речи и начало проявляться лёгкое заикание. Родители много работали, поэтому списали это на просто что-то промежуточное, пока у ребенка только развивается речь, и не обратили должного внимания. А затем лёгкие побои в семье участились, причём они затрагивали иногда ещё и самого Ваню, из-за чего заикание только укрепилось и стало очень явным. В этот момент мама уже потащила сына к логопеду.       Папа каждый раз после таких малоприятных случаев приносил домой какие-нибудь подарки, долго ходил и за женой, и за сыном, ужасно извинялся, действительно сильно себя корил. Мама обычно получала любимые конфеты или красивый букет цветов, а маленький Иван Иванович обзаводился новой разноцветной игрушкой. Он, признаться честно, всей душой ненавидел эти самые игрушки, потому что их было ровно столько, сколько раз отец поднимал руку на него или на маму. А мама продолжала закрывать на это глаза, говоря, что у папы трудности на работе и у него сложный период, из-за которого он постоянно на нервах, и вообще это она сама виновата, что лезет под руку со своим острым языком. Язык у мамы действительно был острым, но Ванечка упорно не понимал, как этот острый язык и трудный период папы позволяют последнему бить своих родных и близких ему людей. У них никого кроме них самих не было: ни бабушек, ни дедушек, ни тёть, ни дядь, ни братьев, ни сестёр. По рассказам мамы, она практически сбежала от своих родителей к папе, потому что любовь вскружила голову и затуманила разум. Помогая маме в очередной раз мазать йодом синяк или заклеивать пластырем ссадину, Ваня думал, что любовь отвратительна, раз она так сильно туманит разум. ***       В какой-то момент поняв, что ему надоело сидеть дома, иногда ходить к логопеду и каждый вечер надеяться, что папа придёт трезвый и в хорошем расположении духа, Ваня стал больше времени проводить на улице. Благо, мама спокойно отпускала семилетнего сынишку погулять, но с уговором «чтобы тебя было видно из окна».       Первая же прогулка обернулась для Вани новым потрясением: ему дорогу перегородила крупная дворовая собака, скалясь, рыча и капая слюной на сухой асфальт. Мальчик затаил дыхание, вспомнив сказанные когда-то мамой слова о том, что убегать от разозлённой собаки ни в коем случае нельзя, и приготовился к верной смерти, зажмурив глаза. Но на него никто не прыгал. Он аккуратно приоткрыл глаза, всё ещё готовясь к смертельным ранам, но открылась такая картина: собака скалилась уже не на него, а на высокого худощавого мальчишку, который скалился в ответ (кстати, очень похоже) и держал в руках увесистую палку. – Перешибу хребет, если хоть дёрнешься, поняла, Дуся? – Серьёзно заявил мальчишка в адрес собаки, которую почему-то окрестил Дусей. Дуся, видимо, на удивление его поняла, потому что она порычала ещё несколько секунд, не двигаясь с места, а потом спрятала зубы и заскулила, подходя к внезапному Ваниному спасителю. Тот отбросил палку в сторону и присел на корточки, являя миру из-под длинных шорт разбитые костлявые коленки, и протянул Дусе руку. Та заскулила чуть более довольно и ткнулась мордой в подставленную ладонь. Мальчик любовно потрепал собаку по короткой, местами погрызанной проплешинами шерсти и улыбнулся чуть кривоватыми зубами с выступающими клыками. Ваня подумал, что его улыбка действительно чем-то похожа на оскал этой Дуси. – Эх, старушка, совсем уже кукуха едет, своих не признаёшь и на детей кидаешься, да? – Спросил мальчик, почёсывая собаку по шее. Та что-то проворчала, а потом вырвалась из объятий и побежала куда-то в сторону гаражей. Мальчик поднялся и с прищуром посмотрел на Ваню, который всё это время даже дышать побаивался. – В-ваня, – несмело улыбнувшись, представляется Светло, протягивая мальчику ладонь, – сп-пасибо, что-о с-спас. – От кого, от Дуси? Да она бы не укусила, так, попугала бы и свалила. Знает, что ей потом за такое по морде в два раза сильнее прилетит, – мальчик фыркает, глядя на Ваню снисходительно, на рукопожатие не отвечает и вообще делает очень высокомерное выражение лица. – Буду я ещё со всякой малышнёй дружить, В-ваня, – передразнивает мальчик, показушно запихивая руки в карманы, – шуруй обедать, мама, наверно, уже заждалась у окошка.       Ваня оторопевает и очень обижается. Вот тебе и раз, впервые вышел на улицу самостоятельно погулять и поискать себе друзей, как тут тебя посылают, да ещё и с намёком считают маменькиным сынком. Фыркнув, Ваня проходит мимо ухмыляющегося во все зубы мальчишки и идёт по двору. И как на зло, именно в этот момент, на глазах у этого зазнайки, его действительно зовут из окна обедать. Светло не оборачивается, но он буквально спиной чувствует, что ухмылка у того паренька становится только шире, хотя кажется, что шире уже некуда. Искренне пожелав, чтобы зазнайка, который дружит с Дусей, порвал себе щёки своей противной ухмылкой, Ванечка кричит «иду, мам» и идёт к подъезду. ***       В следующий раз с мальчиком-зазнайкой Ванечка пересекается (кто бы мог подумать) тоже во дворе. Он напрашивается играть в футбол вместе со всеми, несмотря на то, что тот самый мальчик-зазнайка, который дружит с собакой Дусей, показательно закатывает глаза и бормочет себе под нос что-то по типу: «мелюзги на поле тут только не хватало». Никто от маленького мальчишки ничего не ожидает, поэтому у него получается всех удивить: для своих лет он играет отлично, обходя с мячиком ребят, намного старше себя. – Слава, – протягивает руку мальчишка, сдув налипшую на лоб по-дурацки подстриженную чёлку. Ваня расплывается в победной ухмылочке и отвечает на рукопожатие. – Е-если бы т-ты с высот-ты св-воего роста поч-чаще с-смотре-ел в-вниз, може-ет, и поб-б-больше бы таких иг-гроков в ком-манду бы се-ебе наход-дил, – беззлобно поддевает он подростка, и все вокруг начинают улыбаться с неким азартом в глазах. Даже толком не зная Славу, Ванечка понимает, что это человек довольно вспыльчивый, очень легко ведущийся на провокацию. Но тот почему-то реагирует добродушно, и это явно непривычно для остальных ребят, судя по удивлению на их лицах: Слава улыбается этим странновато-жутким оскалом, треплет Ванечку по отросшим тёмным волосам и подталкивает обратно на поле, мол, поменьше пизди и играй нормально, оправдывай моё доверие.       Так и началась дружба, о которой заговорил не то что весь двор – весь район. Ваня со Славой везде таскались вместе, любую ерунду творили вместе, за что получали потом от родителей тоже вместе и заражали своим каким-то странным, словно упоротым весельем всех вокруг. Ваня не метался между двумя «враждующими» компашками, его отлично приняли и Андрей, и Слава, и Миша, и вообще все, кто тусил с ними. А вот с Мироном и его компанией у Светло не заладилось: те были как будто более серьезными, корчили из себя более взрослых, редко кто наблюдал, чтобы они также могли дурачиться полдня с хохотом на весь двор, как это делали Ваня со Славой. Плюс Мирон обладал острым языком еще с детства, и если Слава с этим мирился, то Ваня ужасно недолюбливал кудрявого зазнайку. За стёб над дефектом речи, за шуточки по поводу фамилии и за часто наигранный пафос – они даже дрались пару раз, но Мирон, всё-таки, был и старше, и сильнее, поэтому оба раза их просто растаскивал Витя, посмотрев на обоих мальчишек, как на законченных дебилов, и на этом всё закончилось. ***       А потом появился второй Ваня.       Светло помнит этот день очень хорошо. Они гоняли в футбол, было жарко и душно, от сухости и постоянной беготни во рту было такое ощущение, словно он питался исключительно песком последние несколько дней, но пить домой никто не уходил — загонят ещё, не дай бог. Эта игра не отличалась чем-то особенным от прошлых или будущих. Но в какой-то момент из всей жары, духоты, смешавшихся криков и мячика выныривает Миша с горящими глазами, что-то эмоционально бормочет, дергает Ваню за рукав растянутой футболки и тащит куда-то в сторону. Притаскивает к какому-то пацану и восторженно говорит, что нашёлся ещё один Ваня с дефектом речи. Такой восторг от самого существования людей с дефектами речи, которые носят то же имя, что и Светло, его очень позабавил, на самом деле.       Этот Ваня был, ну, приятным. Весёлым, интересным, с таким бы наверняка было бы круто дружить. Но их общению немного не повезло: второй Ваня быстро закорешился с Мироном и его компанией, а Слава этого очень сильно не одобрял. Собственно, как и Витя, как и Андрей, как и прочие ребята из их "банды". – А я тебе говорил, – важно произносит Слава, сидя на поваленном дереве за гаражами и затягиваясь сигаретой, – с носатой еврейкой дружить пойдёт, не с нами, – Ваня морщит нос и закатывает глаза. Спорить со Славой, который прямо-таки лучится самодовольствием, – дело довольно гиблое, бесполезное и пустое. Он перехватывает у друга сигарету, затянувшись чисто ради приличия, за компанию. Слава бормочет что-то про то, что он портит одиннадцатилетнего пиздюка, а Ваня только хохочет над этим, отбивась в ответ словами «н-неужели ты т-только сейчас эт-то по-нял, брата-ан».       Как оказывается, второй Ваня, несмотря на свою дружбу с Мироном, Марком и прочими «прихвостнями носатого», как Слава любит говорить, сам пытается идти на контакт. Но Ванечка не рвался проявлять дружественную симпатию в ответ: в голове почему-то мелькало то, что это просто развод, над которым потом Мирон и второй Ваня глумливо поржут, вспоминая заику-малолетку, которая потянулась дружить со взрослыми мальчиками. Это было вполне в духе Мирона, и поэтому Светло не мог доверять. Но Евстигнеев (когда Ванечка узнал фамилию тёзки, со Славой он, конечно, показушно поржал, но для себя решил, что она очень красивая) продолжал навязываться, настойчиво пытаясь завладеть вниманием мальчишки. В какой-то момент это всё же перестало казаться разводом, а Слава в этот момент очень удачно заболел. Вани негласно согласились с тем, что им друг с другом комфортно, спустя примерно неделю общения, и больше уже друг от друга не отлипали.       С каждым днём открывалось всё больше чего-то схожего, общего, такого по-уютному своего, чем всё меньше и меньше хотелось делиться. Ванечка цеплялся буквально за каждую возможность подольше потусить с Ваней, он как будто постоянно боялся, что в итоге это всё действительно окажется затянувшийся подставой. Он словно не чувствовал, что действительно нужен Ване, хоть тот и постоянно показывал это своими поступками: всё чаще предпочитал проводить время со своим тёзкой, нежели с Мироном и его компанией, часто о нём беспокоился, хорошо знал очень многое, что происходит у него в семье. За довольно небольшой промежуток времени второй Ваня перестал быть вторым и занял первое место, став для Светло очень близким человеком, которого тот очень боялся потерять.       И период, когда Вани не общались из-за драки Евстигнеева с Федей Игнатьевым, дался Ванечке тяжеловато. Ему было непривычно, что к нему больше не подбегают с заискивающим взглядом побитой собаки и словами «Ва-ань, сможешь мне ещё пачку купить?», больше не спорят, какой покемон самый крутой, больше не предлагают безумных теорией по типу: «а давай специально говокгхить так, словно мы поменялись дефектами кгхечи, вот все обалдеют». Поэтому в каком-то смысле Светло был неимоверно счастлив тому, что он сломал ногу. Ваня пришёл его навестить, и общение получило доступ к кислороду, начиная дышать с утроенной силой и восстанавливать упущенное. ***       Момент, когда Ванечка начал залипать на Ваню уже как-то не совсем по-дружески, он позорно упустил. Даже не упустил, а проебал, причём очень конкретно. Понял он, что проебал это конкретно, когда осознание своей симпатии уже не показалось таким диким. Это и стало звоночком и вот непонятно: хорошим или плохим. Но в независимости от того, каким был этот самый звоночек, Ванечка довольно быстро смирился с тем, что Ваня ему нравится. Что он не против его обнять, прижаться, вдохнув наполовину выветрившийся запах одеколона, который Ване подарил отец и которыми он очень гордился, а потом, желательно, поцеловать.       В семье Светло никогда специально не долбили в голову мысли о том, что испытывать чувства к человеку своего пола – плохо. Возможно, даже не думали о том, что у мальчишки может такое случиться, а может, просто не придавали этому нужного значения, или вовсе забыли. Не посчитали нужным. Как всегда. Тот вариант, что родители относятся к подобному нормально, Ванечка сразу отмёл, потому что это действительно было не так. Но это "не так" сильно его не волновало. ***       Этот отвратительный момент знают все. Тебе дают что-то восхитительное, настолько нравящееся тебе, что у тебя начинает кружиться голова от понимания собственного счастья, и ты точно знаешь, что тебе не хватит даже целой вечности на то, чтобы полностью насладиться этим, полностью напиться из предоставленного источника. А потом это что-то, восхитительное и прекрасное, что уже стало чуть ли не смыслом твоей жизни, забирают так же резко и неожиданно, как дают. Внутри остаётся от этого всего неприятный комок из обиды, злости, пустоты и осознания собственной беспомощности, потому что когда Ванечку поставили перед фактом «Евстигнеев уедет через две недели», он отлично понял, как мало от него тут зависит.       Он практически никак не показывал Ване, что ему больно с ним расставаться, потому что Ваня делал это за них обоих, и добавлять ещё больше грусти и злости в эту ситуацию не хотелось. Светло наоборот старался максимально поддерживать своего старшего тёзку, отвлекать от невольного ожидания той самой даты. Он постоянно хорохорился и убеждал Ваню до последнего в том, что родители ещё передумают, отменят все переезды и дела и останутся тут, и его дар убеждения сломался только тогда, когда Евстигнеев завалился к нему домой с абсолютно серым выражением лица и сообщил, что родители подали в московскую школу документы и их приняли. Ванечка тогда только промолчал, пробуравив пустым взглядом пол.       У него не было супер-серьёзных отношений никогда к четырнадцати-то годам жизни стандартного хабаровского мальчишки, и называть то, что происходило между ним и Ваней, громкими словами он не брался. Он просто всегда говорил, что с Ваней ему комфортно, потому что это действительно было так. Валяться друг с другом, целуясь и обнимаясь, при этом не исключая дискуссий про игры, шутливые подзатыльники и дружеские подъёбы по поводу без, – вот это для Ванечки казалось идеалом отношений. Он видел в этом больше доверия и любви, чем в нескончаемой романтике и страхе сказать или сделать что-то не так, лишь бы не обидеть своего партнёра. Именно поэтому Ванечка так и цеплялся за Ваню и их «отношения», которые он почему-то стеснялся таковыми называть. Но как итог: эти идеальные и комфортные отношения закончились, не получив даже толком хорошего развития. Прошло от силы две с половиной недели, а потом Ваня уехал, даже не успев попрощаться.       Ванечка тогда пришёл к Славику абсолютно никакой. В таком настроении ему казалось, что если он останется один, он на себя руки наложит или хотя бы попытается. Слава тогда всё пытался как-то разрядить обстановку, пошутить, подъебать, но друг на это явно никак не реагировал, но и что случилось, тоже не рассказывал. Слава злился. – Бля, Вань, ты так страдаешь, словно вы с Евстигнеевым встречались и у тебя тут любовь всей жизни отняли, – резковато произносит Слава, недовольно глядя на Ванечку, а потом тот поднимает голову, глядит ему в глаза, и Слава тут же осекается. – Да ну, Вань, реально? – В ответ ему молчат, отводя взгляд, а Слава садится поближе, подтягивая Ваньку к себе и нелепо обнимая худое тело.       Ваню тогда словно прорывает: он впервые за всё время, сбиваясь из-за кроющих эмоций, дрожащим голосом рассказывает вообще всё, захлёбываясь сначала словам, а потом резко начавшимся слезами. Пару раз срывается на крик, агрессивно пнув стоящую рядом и ни в чём неповинную табуретку, а Слава только молчит, всё никак не отцепляясь от друга и обнимая его, словно пытаясь забрать у него хотя бы частицу этой боли, чтобы ему было полегче. Ване действительно становится полегче, в конце концов он просто выдыхается и валяется в Славином кресле где-то полчаса. Слава его не трогает. Слава думает, что делать дальше и как вытаскивать Ваньку из этого болота, потому что Евстигнеев уже не вернётся. ***       Спустя почти два года в их старом добром дворе происходит расставание с трагедией даже большего масштаба: Яна собирается переезжать в Москву, потому что собирается поступать в Московский Архитектурный Институт, а если коротко, то в МАрхИ, а Илья не может оставить здесь мать одну, только не сейчас. То, что происходит между Яной и Ильёй – настоящие серьёзные отношения, которые ни один из них не стесняется таковыми называть, они длятся больше трёх лет, а не две недели с натяжкой, и у Ванечки болит сердце за них обоих. Он знает, что Яна ночами плачет, собирая вещи, а Илья, кажется, снова сел на наркотики, от которых девушка его отвадила относительно недавно.       Яна приносит Илье все свои рисунки, оставляя себе только то, что необходимо для поступления. Илья отдаёт ей большую коробку фотографий. По большей части, её фотографий. До отъезда Яны Илья принимает спонтанное решение набить чуть ниже локтя татуировку по её эскизу – выбор падает на рисунок зуба. Ваня не до конца понимает, почему выбор конкретно такой, но время не для того, чтобы лезть выяснять. И провожают девушку всем двором – те, кто не разъехался за это время, – в этот момент никакой неприязни между компаниями нет, она, в общем-то, в детстве осталась. – Вань, пожалуйста, не дай ему сторчаться, – с грустной полуулыбкой просит Яна, впихивая подростку в руки бумажку с какими-то лекарствами и пару мятых купюр, – я знаю, что он сядет на это, как только я уеду. Или уже сел. Я очень хочу, чтобы он живым остался, я же не навсегда уезжаю, – у Вани к горлу неприятный комок подступает. Деньги он не берёт, несмотря ни на что, но обещает последить за Ильёй, хотя не особо понимает, как он это будет делать.       Понимает или нет, уже неважно, потому что буквально через два дня, когда Ванечка идёт к Илье его проведать чисто из собственного переживания, Илья чуть не отключается у него на руках. – Вань, пожалуйста, только не вызывай врачей, – хрипло просит парень, вцепляясь руками в руку Светло, когда тот думает встать. Он лежит рядом на диване, почти касаясь головой его коленок, и глядит в никуда стеклянным взглядом. Он всё говорит, что ему больно двигаться и больно дышать, но не физически. Говорит, что диван, комната, квартира и даже пришедший сюда Ваня пахнут как Яна. Говорит, что хочет принять смертельную дозу, но не будет этого делать, потому что Яна обещала приехать на какие-нибудь выходные. Яна. Обещала. Приехать.       В этот вечер Ваня пишет маме сообщение о том, что он останется на ночь у Ильи, потому что он приболел, а его мама сегодня работает в ночную смену, и сообщение очень даже правдивое. Илья приболел слишком сильными чувствами и немного наркотиками. Светло отходит буквально минут на двадцать, прося Илью лежать на месте и ничего не трогать, бегает до аптеки за лекарствами, а когда возвращается, буквально с боем выдирает у друга из рук шприц с очередной дрянью. – Отдай мне это, – скулящее просит Илья, нездорово блестя глазами в полумраке комнаты, и Ваню мутит: парень выглядит слишком бледным, слишком исхудалым, слишком больным и уязвлённым собственной слабостью. Светло мотает головой, делая несколько шагов назад, и Илья начинает кричать. Он кричит до сорванного голоса, падает на пол, кричит, не жалея голосовых связок, о том, как он всё это ненавидит, как он ненавидит Ваню, Яну, проклятый МАрхИ и проклятый Хабаровск, как он ненавидит отца, оставившего их одних, как он ненавидит себя и ненавидит наркотики. Его отпускает ближе к ночи, но начинает бить температурой и постоянными кошмарами, стоит ему только задремать. Ваня не спит почти всю ночь, попеременно таская Илье то воду, то лекарства, то снова воду, в которой разведены лекарства.       Через две недели Илья говорит, что он поговорил с мамой на тему всех своих переживаний, и она сама отправила его в Москву к Яне. В его голосе звенит настоящее счастье, он даже не таскает на себе свою маску эти несколько дней, пока спонтанно собирает вещи и отчисляется из своего универа. – Ты хоть н-нашёл, где ты там поступать б-будешь? – Интересуется Ваня, затягиваясь подаренным вейпом. Илья мотает головой, довольно ухмыляясь. – На месте разберусь, – Ваня понимающе улыбается в ответ и думает, что такая любовь хуже любых тяжёлых наркотиков. – Ты всю жизнь заикаться собрался, или всё-таки сходишь уже к нормальному врачу и разберёшься с этой проблемой? – Вдруг спрашивает Илья, и Ваня чуть не закашливается сладковатым паром. Он как-то даже не думал об этом. В какой-то момент он стал заикаться намного меньше, его дефект начал проскакивать редко, и такой результат словно устраивал. Он пожимает плечами, пробубнив что-то по типу «как-нибудь разб-берусь», на что Илья только хмыкает, мол, делай как знаешь. – Имей в виду, я не вып-пущу тебя из этого город-да, пока ты не смоешь всю свою дрянь прямо при мне в ун-нитаз, – тоном, не терпящим возражений, заявляет Ваня, выпускает облако пара, а Илья недовольно на него смотрит. – Косячок с собой в дорогу возьму, всё остальное твоё. – Илья, ты знаешь зн-начение слова «всю»? – Ехидно интересуется Ваня, не взирая на то, что друг закатывает глаза, – это когда вообще ничего не ост-таётся, прям ни та-аблеточки, ни порошочка, ни к-косячка. *** – Знаешь, я думал, ты тоже ринешься в Москву, как Илья уедет, – неожиданно говорит Слава, когда они у него на кухне пьют чай. Ваня кашляет в свою кружку, чуть не расплескав чай на себя, и смотрит на друга взглядом «не стоит лезть на эту территорию, братан, не надо». Но Слава этого взгляда не замечает, рассуждая на тему того, что Евстигнеев сейчас ведь тоже в Москве, и раз Илья смог поехать к своей любви, значит, и Ваня может так же. – Нет, не могу, – резко обрывает этот поток мыслей вслух Ваня, поставив чашку на стол особенно громко и даже на секунду забеспокоившись, что треснет, – у Ильи и Яны всё совсем по-другому, у них три года крепких отношений и доверие зверское, они уверены друг в друге на тысячу процентов, понимаешь? А там… Там влюблённость и поцелуи на две недели, а потом два года молчания. Он уже и забыл, наверное, про меня.       Слава смотрит на Ваню, как на законченного придурка, но Ваня и так знает, что он законченный придурок. К сожалению, уверенности в своей необходимости Ване Евстигнееву это не прибавляет.