я выговорю для тебя любые буквы

      Ваня и не думал, что он так сильно привяжется к этому двору, к ребятам, которые в нём живут, к школе, которая была одна на несколько кварталов. Не думал, что так сильно привяжется к одному человеку, на котором в итоге свет клином сойдётся, как мама говорит постоянно. Но так и случилось: привязался, влип, полюбил это всё, и уезжать не то что не хотелось, – он всем сердцем ненавидел Москву, в которую ехал прямо сейчас.       Его подбешивало, что со стороны это всё сейчас выглядит как дешёвая сопливая киношка, которые ему не нравятся, но при этом эмоции он испытывал очень даже ей под стать. Перед глазами вертелись эти несколько лет, которые он прожил в Хабаровске, и почему-то думалось, что это лучшие несколько лет в его жизни. Правда ли это так, или дело просто в том, что он влюбился, – неважно. Он скучал и тосковал. Ему было плохо. Ему было плохо ещё до того, как они доехали до Москвы. Наверное, он делал себе только хуже, когда не пытался отвлечься, послушать музыку из их машинного радио или просто сконцентрироваться на том, что происходит за окном, а наоборот снова и снова прокручивал в голове какие-то воспоминания, которые оседали перед глазами, словно яркие всполохи, оставляющие внутри ноющую тупую боль, отдающуюся где-то под рёбрами.       Мама называла это детским консерватизмом, Ваня называл это всем, чем угодно, но не этим. Привязанность, влюблённость, тоска по друзьям и ещё одному человеку, который больше, чем друг, – всё, что угодно, но никак не детский консерватизм. Как вообще может консерватизм относиться к детям, особенно в их отношении к другим детям?       Но, приехав в Москву, родители всё-таки смекнули, что сын не просто не рад их очередному переезду, а он абсолютно точно ненавидит этот город, свою жизнь на данный момент и, самую малость, их. Пришлось стараться его отвлекать. Непонятно, только, как отвлекать от таких мыслей взрослого шестнадцатилетнего парня. Это же не маленький мальчик, которому можно всучить яркую, только-только купленную машинку, которая мигает, светится и поёт песенки, чтобы отвлечь его внимание, чтобы он увлёкся игрушкой и забыл про всё остальное.       Ваню отдали в хорошую школу, к хорошим ребятам. Волей-неволей он всё-таки влился в коллектив и с некоторыми там даже хорошо сдружился. Бедностью его семья не отличалась, а родители явно ощущали некоторую вину из-за того, что, не спросив мнения сына, уехали, нарушив его привычный уклад жизни. В какой-то момент Ване подарили классный фотоаппарат и отправили на соответствующие курсы, Ваня тогда чувствовал себя очень счастливым, потому что давно хотел этим заниматься. У него почему-то всегда было рвение научиться фотографировать круче, чем Илья. Но на этих мыслях он всегда себя яростно одёргивал и напоминал, что Илья остался в другом городе, тут у него новая жизнь, и хватит уже ныть и тосковать, надо начинать чем-то заниматься.       Это частично помогло. Евстигнеев всегда старался быть по максимуму занятым делом, чтобы не думать о ребятах из Хабаровска, чтобы не думать о Ванечке. И в какой-то момент этот запрет самому себе на воспоминания, на мысли, тоску и ностальгию вошёл в привычку: Ваня как будто отрёкся от того, что происходило с ним несколько лет его подростковой жизни. Он с головой ушёл в хобби, которому очень хотел посвятить свою если не жизнь, то хотя бы её часть, и чтобы оно приносило доход.       Рассматривая как-то в не до конца разобранных с переезда коробках вещи, Ваня натыкается на подаренный Ванечкой шутер на диске. Внутри снова начинает остро колоться и ныть, пока он вертит в руках упаковку, перевязанную ярким забавным бантом. Неизвестно, почему, но бант он так и не снимал, надевал его обратно каждый раз, когда убирал диск в коробочку. Сейчас лента на местах сгиба немного затёрлась и распушилась, потеряв свой изначальный вид, но выбрасывать её всё равно не хотелось. Открывать коробку, доставать диск и играть – тоже. Внутри стало как-то противно, и Ваня предпочел убрать игру обратно в коробку, сделав вид, что ничего не было, словно пытаясь обмануть самого себя. ***       Ваня даже не заметил, как пролетают два с чем-то года, почти три. В какой-то момент ему ведь даже удаётся убедить себя, что всё, его отпустило: он живёт новой жизнью, с новыми людьми, в старом-новом городе, занимается интересными для него занятиями, даже с новым телом – всё новые и новые разноцветные картинки поселяются под его кожей. Ваня действительно начинает ловить кайф от такой жизни. Его фотографии замечает всё большее количество людей, он начинает брать деньги за фотосессии, иногда начинает мотаться в Санкт-Петербург, потому что его приглашают не только фотографировать, но иногда и полноценно снимать какие-то интересные для него проекты. И ник он себе классный придумывает – Рудбой. Даже татуировку такую в итоге делает, чуть ниже локтя. Все, кто с ним общается, конечно, знают, что не особо-то он и грубый мальчик, но такое имя ему нравится. Подходит под разноцветные рисунки на коже, разноцветные волосы и одежду, разноцветные красивые фотографии в неоне и тоннели в ушах.       С девочкой он знакомится симпатичной, Настей. Она тоже вся разноцветная, тоже с татуировками, ярким макияжем, весёлая, красивая, нежная. Не вписывается, конечно, в родительские стандарты правильной начитанной тихони, но матери с отцом, естественно, в первую очередь важнее, чтобы Ване было с ней хорошо, а как она выглядит и ругается ли матом – дело десятое. И Ване действительно хорошо. У него с Настей много общих интересов, она и в теме игр неплохо разбирается, и для фотографий позирует классно, не стесняясь ничего, и вся она какая-то очень идеальная, как будто с подвохом, которого нет. Иногда Рудбой думает, что ему просто незаслуженно с ней повезло.       Но съехаться и жить вместе в долгом счастье до гробовой доски им, видимо, не улыбается.       Настя тащит его погулять по Цветному бульвару, почему-то очень она это место любит. Ваня-то что? Ваня не против, день свободный, ещё и погода хорошая. Пока Настя оставляет его на одной из лавочек на аллее, а сама отправляется «на пять минут» в приглянувшийся ей магазин, Рудбой рассматривает прохожих, и случайно его взгляд цепляется за идущую в его направлении девушку. Что-то неуловимо знакомое мелькает в её лице, пока Евстигнеев вдруг не осознаёт, что это Яна. Та самая Яна, девочка из его двора, которая очень красиво рисовала, сделала Илье его жутковатую маску и постоянно с этим же Ильёй вместе и ходила. Ощущения такие, словно на него вылили ушат ледяной воды, и Ваню естественно дёргает подойти, убедиться в том, что ему не мерещится. – Яна? – Окликает он девушку, когда она равняется с ними. Та поднимает голову, выныривая из каких-то своих мыслей, и внимательно смотрит на Ваню, хмурится. Не узнаёт. – Я Ваня, – Рудбой неловко улыбается, понимая, что он внешне, вообще-то, сильно изменился с момента их последней встречи, – Ваня Евстигнеев. В одной школе учились и в одном дворе жили. Помнишь?       У девушки светлеет лицо, тоже начинает улыбаться, отпуская неизвестное напряжение, явно вспоминая. Теперь во взгляде сквозит только радостное удивление. – Обалдеть, Вань, ты… Ты так изменился, я тебя совершенно не узнала, – Яна рассматривает его с головы до ног, а потом всё-таки лезет обниматься, – от тебя ни слуху, ни духу не было с момента твоего внезапного переезда. Как ты тут вообще?       Они сидят за беседой, наверное, с полчаса, всё ещё памятуя о том, что Настя ушла в магазин буквально на несколько минут. Ваня не столько про себя рассказывает, сколько слушает рассказ Яны: все заранее знали, что он уедет обратно в Москву, а когда с ребятами оборвался контакт, Ваня был свершено не в курсе переезда девушки. Яна рассказывает, что она переехала в Москву из-за учёбы, поступила в МАрхИ, который находится относительно недалеко от места, где они пересеклись, рассказывает про то, как там поживает их родной двор, но как будто специально ничего не говорит про Ванечку, даже словом про него не обмолвилась. Когда её рассказ касается Ильи, радостное выражение лица как-то быстро затухает, во взгляде сквозит тоскливая пустота. Ваня её понимает, как никто другой.       Он успевает совсем немного рассказать Яне про то, как и чем он сейчас живёт, как к ним приходит Настя. Настя девушка очень хорошая, но иногда у неё включается непонятный режим ужасной собственницы, которой необходимо доказать, что вот именно этот конкретный человек принадлежит ей. Она, словно так и должно быть, садится на лавочку максимально вплотную к Ване, лезет целоваться, постоянно касается и обнимает. Яна, видимо, тоже понимает, что это не просто так, но почему-то не относится нейтрально, не обращая внимания, как обычно люди делают в таких ситуациях, а внезапно начинает говорить про Ванечку.       У Рудбоя внутри всё ухает, обрывается и падает куда-то вниз, пока Яна с каким-то нажимом в голосе рассказывает про то, как Ванечка убивался, когда он уехал. Что он нормально не ел первое время, перестал выходить гулять, отказался ходить к их с Ваней общему логопеду, постоянно ходил серьёзный и угрюмый, а от его весёлого озорства и чертят в карих глазах почти ничего не осталось. Слава рассказывал, что Ванечка во сне часто бормотал что-то про то, что он, Ванька, забыл сигареты и попрощаться. Когда её немного злая, словно пропитанная досадой речь всё-таки выдыхается, Евстигнеев ощущает, что тоска, которую он так старательно глушил фотографией, татуировками, модными тусовками и неоном, никуда не делась, а просто ненадолго спряталась, а сейчас выползла обратно, как какое-то тёмное чудовище, которое его вот-вот поглотит, превратив в себе подобное. – А зачем эта Яна столько тебе про какого-то Ванечку рассказывала? – Интересуется Настя, когда они уже идут домой. Ваня морщится, словно от зубной боли, ноющей и противной, мотает головой и пытается выдавить из себя улыбку. – Очень близкий мне, – он запинается, словно думая, как бы сказать, как бы определить Светло для девушки, – друг. Мне очень его не хватало с момента переезда, – Настя понимающе глядит на него, молча кивает и больше не спрашивает про Ванечку. Ваня ей благодарен, но только это не особо помогает. ***       Проходит ещё месяца два. Настя щебечет соловьём о том, что она уже готова перевозить к Ване вещи, а ещё она хочет, чтобы они завели кошку, когда съедутся. А Ваня только кисло улыбается, обнимает её и говорит, что не стоит торопиться. Только мысленно он говорит, что не стоит торопиться, потому что он сам не уверен в том, что хочет этого. Но Настю такими словами задевать не хочется. Хочется, чтобы проблема рассосалась сама, и фантомное присутствие тепло прищуренных темных глаз, угловатых локтей и заразительного лающего смеха перестало его беспокоить.       Проблема в итоге рассасывается, только немного не так, как хотелось бы Ване.       У Насти в какой-то момент терпение лопается, и происходит скандал. Ну, как скандал. Настя натура не то чтобы истеричная, но если довести, то в итоге останется выжженное поле, а Ваня вроде бы не старался, но довёл. Претензий тысяча и одна: замкнулся в себе, о проблемах не рассказывает, уверяет, что всё хорошо, стали реже видеться, постоянно мотается в Питер на съёмки, о которых изначально и речи не было, дымить стал просто как паровоз – неужели у тебя кто-то на стороне? Ваня спокойно возмущается, что ничего подобного. А ещё в голову вдруг бьётся мысль, что это Настя кто-то на стороне, ведь совершенно другого человека он почти что предал, хоть и по вине родителей.       Итог: Ваня хмурым взглядом провожает девушку до дверей, которая прощается словами «я остыну через пару дней, а потом поговорим». Он не уверен, что Настя остынет. Не уверен, что хочет, чтобы она остывала. Он очень злится на себя, потому что не хочет делать ей больно только из-за того, что он уже который год живёт, блядь, чувствами к человеку, который находится на другом конце страны. Чувствами или привязанностью – какая разница, если он с собой ничего поделать не может.       Решение пойти в бар – клише настолько избитое, что Ваню это не волнует. Он всё это время старался заглушать самого себя по старой схеме: тусовочки, съёмка, фотографии, работа, – но схема поломалась и больше не работала, поэтому выход он видел только один – хорошенько надраться, позалипать вечерок и поехать отсыпаться домой, чтобы на утро кроме боли и жажды воды в голове ничего не осталось.       Бар неслучайный. Его довольно давно Ване советовали, мол, и недорого, и классно, и музыка прикольная, и даже интерьер можно поизучать – почему бы и не съездить, раз всё равно в планах заведение именно такого типа. В баре действительно красиво, с подсветкой, не очень громкой классной музыкой и довольно людно для вечера среды.       Ваня по привычке или для начала, но берёт пинту пива, расслабленно плюхаясь за один из свободных столиков, и, постепенно потягивая это самое пиво, залипает в телефон на предмет каких-то новых сообщений, но их нет. Ну и ладно. Он как-то раздражённо выдыхает сквозь зубы, с присвистом, откладывает телефон и принимается изучать собственное окружение. Все весёлые, причём во всех смыслах этого слова: кто-то танцует, кто-то пытается обжиматься где-то в углу, кто-то энергично что-то рассказывает, нелепо размахивая руками и раскрашивая свою беседу новыми красками благодаря заливистому, как будто полузадушенному смеху. Стоп.       Ваня садится на диванчике ровнее, поза теряет расслабленную расхлябанность. К последнему объекту наблюдения приходится присмотреться внимательнее. Ванечка. Не могло же так пиво в голову ударить быстро? Ванечка. Да наверняка просто очень сильно похож, буквально как две капли воды, плюс не самое хорошее зрение, желание видеть то, чего нет, и неоновый полумрак бара делают своё дело. Ванечка-ванечка-ванечка. Нет, это действительно он. Ванечка. У Рудбоя так сильно сердце заходится, что он в какой-то момент перестаёт слышать вообще что-либо кроме шума в ушах. Надо поздороваться? Подойти? Обнять? Устроить сюрприз «угадай кто это»? Что, блядь, надо делать в таких случаях? – Вань! – Достаточно громко выкрикивает Евстигнеев, поднимаясь со своего места и обращая тем самым на себя чужие взгляды, на которые, на самом деле, невероятно сильно наплевать сейчас. Это действительно он. Оборачивается, давится тем, что пьёт, почти роняет с макушки солнечные очки, которые держатся на взъерошенных волосах и честном слове. Смотрит, наверное, так же, как смотрел сам Ваня минуту назад. Но, кажется узнает. Быстро говорит что-то своему собеседнику, отставляет свой стакан в сторону и пробирается через людей, расставив локти и явно тихо ругаясь на то, что ему не дают пройти.       И вот в какой-то момент он стоит перед ним. Живой, выросший (хоть и не сильно) Ваня Светло в дурацкой мешковатой толстовке, солнечными очками на голове и глядящий как-то непонятно, трактовать его взгляд очень сложно. Он молчит пару секунд, разглядывая Рудбоя, скользя взглядом по забитым рукам, яркой футболке и тоннелях в ушах. – Хуле ты разорался? – Интересуется Ванечка, словно это то самое, о чём он хотел спросить всё это время. – Вань, – тише повторяет Евстигнеев, вообще не контролируя то, что расплывается в счастливой дурацкой улыбке. А ещё замечает, что его младший тёзка не заикается почти. Всё-таки, как и планировали, они оба свои дефекты речи исправили. – Вань, В-вань, – повторяет Ванечка в такой же интонации, издевательски ухмыльнувшись, так по-старому, по-родному, а потом дёргает Ваню в сторону выхода. – Пошли на улицу покурим. И что ты, блядь, с собой сделал, пока мы не в-виделись, дядь?