Синдром спасителя

      этот город — патлатый хищник, я в нём чужой.       если завтра начнётся охота, подохну первый.       говорят, если знаешь, что выращен на убой,       то ни в чём и ни в ком не способен увидеть меры.

      Хлоя Прайс помнит многое, но забывает еще больше; когда пропускаешь человеческую боль сквозь себя, то забвение — лучший выход, а Хлоя не просто пропускает — фильтрует от грязи и возвращает обратно.       Она забывает обвалившийся мост, унесший жизни более трех тысяч человек; забывает обрушение зданий на юге города, когда она тащила на себе сразу троих; забывает несколько десятков страшных автомобильных катастроф каждый день.       Забывает о собственных травмах, полученных во время спасения других — вывихи рук стали для нее нормой, так же как и выбитые суставы пальцев или то, как сводит от напряжения плечи с почти до конца истершимися хрящевыми дисками.       Забывает, что когда-то гигантский торнадо разрушил ее крошечный родной городок, уничтожил его дотла, стер с лица земли, оставив только вывеску «Аркадия Бэй» у пустоши; забрал жизни трехсот обитателей, в том числе ее родителей и друзей.       Их ведь никто не стал спасать тогда.       Наверное, поэтому она спасает других сейчас.       Хлоя Прайс может многое забыть, если захочет.       Но не это.       Этот день она не забудет никогда.       

* * *

      Их всегда было семеро — слаженная команда, лучшая среди других, черная униформа с вышитыми буквами «А7», понятные только им шутки и неизменные улыбки на лицах даже после самых сложных дел. Машина, почти ставшая собственностью этих семерых, на которой Хлоя самолично написала номер их бригады серебряной краской, служила им вторым домом — за дверцей многочисленных шкафчиков всегда можно было найти чашку для чая или огромный переносной кофейник.       Это было неизменно. Семеро человек, понимающих друг друга с полуслова, не переговаривающихся, а четко выполняющих свою работу: сообщить — помочь — передать скорой или отвезти самим — вернуться.       Хлоя привыкает работать в эпицентре событий уже через пару месяцев после того, как попадает в бригаду; быстро усваивает: главное — опередить машины «скорой», чтобы в случае чего передать им осмотренных, уже получивших первую помощь пострадавших и перейти к следующим; а еще — не свихнуться, потому что их работа — всегда погружение в ад: крики, ужас, кровь и много, много людской боли.       Не сойти с ума помогает юмор и крепкое плечо за твоей спиной — каждый является апостолом другого, незримо хранящий, уберегающий от бед.       Суждено всегда быть вместе, думает Хлоя, щелчком отправляя сигарету в урну.       Громкоговоритель прерывает смех, рация в их машине загорается красным, и стоящий рядом Майкл нажимает кнопку приема.        — Седьмая.        — В университете взрыв, десятка уже едет, отправляйтесь, — размеренный голос диспетчера вихрем врывается в спокойный вечер.        — Приняли. — Он отключается. — Все слышали? Едем.       Хлоя забирается в машину первая, сразу за ней — Джастин, бессменно-бессмертный водитель, и остальные; последним запрыгивает Майкл и захлопывает огромные двери, поворачивая фиксирующую ручку.       Включаются сирены-мигалки, поднимающие на уши весь город, Джастин с упоением давит на гудок — и мир расступается перед ними, как вода перед Моисеем.       В Бога, кстати, они верят. Каждый.       На такой работе не захочешь — поверишь.       Они слышат крики за несколько километров, а потом въезжают в распахнутые ворота ада: большие часы застыли на отметке «4:15»; правое крыло университета почти на четверть снесено, из главного входа выходят и почти сразу же падают на обожженную огнем траву люди, кто-то кричит дурным голосом внутри — и этот крик, перекрывающий все, холодит жилы Прайс.       Красно-кирпичная машина пожарных, синяя — полиции и огненно-алая — спасателей уже стоят на газоне, и Джастин паркуется максимально близко к эпицентру происходящего: его задача — работа в машине, он из нее почти никогда не выходит.       Краткий инструктаж — не заходить внутрь, надеть повязки, по одному на каждый участок, — и Майкл распахивает двери.       Хлоя слышит слова «теракт», «взрыв», «катастрофа», слышит истошные крики и мольбы о помощи, на автомате в голове распределяет драгоценное время.       У каждого с собой тяжелая аптечка-чемодан, которую они носят либо на спине, как рюкзак, либо в руках; Хлоя закидывает свою на плечи — суставы грустно всхлипывают — и быстрыми шагами направляется вперед; самые первые пострадавшие уже в надежных руках их и десятой бригады, поэтому ей нужно ближе к взрыву, туда, вглубь.       Окрашенная в кровь трава смешивается с грязью и чавкает под высокими ботинками, когда Хлоя наклоняется над девушкой, прижимающей к себе руку с торчащим из нее осколком.       Первая помощь — первичная обработка, повязка, успокаивающее и такое вечно-долгое, произнесенное на одном дыхании:       — Прайс, седьмая парамедиковская. Я здесь, чтобы помочь тебе.       И следом — мягкое, убаюкивающее, будто она разговаривает с ребенком, который ушиб коленку:       — Тебе нужно встать и дойти до вот той черной машины. Ты сможешь это сделать сама? Давай попробуем.       И они пробуют.       Вместе.       Хлоя поддерживает девушку рукой, помогая встать, та медленно-медленно идет в верном направлении, и в закрепленную на ремне рацию Прайс произносит:       — Джас, принимай.       Она видит еще три машины «скорой», видит черную парамедиковскую с цифрой «пять» и полицейских, громко переговаривающихся между собой.       Наверное, ей должно быть страшно.       Но она давно забыла это чувство.       Мимо нее проносятся Майкл и Бен, толкая тяжелую каталку, кричат: «Прайс, помоги внутри», — и Хлоя несется по ступеням вверх в уцелевшее крыло общежития.       Хаос. Паника. Черный дым. Повсюду вода и кровь.       Закопченные стены, пусть и уцелевшие, не несут в себе никакой защиты; но студенты — те, кто не может сам выбраться или у кого все еще шок — сидят вдоль коридора.       Хлоя не злится: она давно поняла, что лучше так, чем они будут бегать от нее или визжать, едва она возьмет их руку в свою.       Но с ними уже занимаются другие, поэтому Хлоя поднимается на верхний этаж, от которого мало что осталось.       Как всегда, седьмая бригада в самой воронке ада — на краешке второго этажа, у самого обрыва, повсюду провода, электричество, разбросанные вещи. В одной из комнат трое из ее бригады раскрывают сразу две «лыжницы» — каталки, созданные для того, чтобы транспортировать по ступеням.       — Прайс, где ты?       Рация хрипит и кашляет, но сигнала не теряет.       — Прайс?       — Джас, я ок, второй этаж, в районе двухсотых, тут трое наших, нужна еще помощь, — говорит она. — Десятка, десятка, это семерка, ответьте. — Она переключает канал. — Пятерка, это семерка, ответьте. — Поворот объемного цилиндра ничего не дает — только шумы и скрежет. Видимо, здесь сигнал ловиться не хочет. Прайс оставляет открытым общий канал и поправляет аптечку за спиной — чутье подсказывает ей, что здесь еще есть люди, которым требуется помощь.       Почти все двери в коридоре оказываются заперты — и Хлоя выбивает ногой несколько из них, находит испуганных, сжавшихся по углам студентов и гонит всех, кого нашла способным ходить, к лестнице. Для тех, кто без сознания, она пытается вызвать подмогу по общему каналу в надежде, что ее услышат.       — Быстрее, быстрее, давайте вниз — и на выход! — кричит она им.       Наконец рация отзывается скрежетом и писком:       — Уходите, сейчас будет обвал!       И следом на общем канале раздается голос Джастина:       — У нас пятеро внутри!.. Ребята, убирайтесь оттуда!       Хлоя слышит все это краем уха, ногой безуспешно пытаясь выбить дверь с номером «219» — последнюю в конце коридора; из-за взрыва косяк сильно перекошен. Порывы ветра от остатков здания — от стен в этом коридоре ничего не осталось — почти валят ее с ног.       — Эй, там есть кто-нибудь? — кричит она.       Ответом служит тишина, но упертая Прайс по своему опыту знает: тишина — не значит отсутствие.       Уже успевший вернуться Майкл трогает ее за локоть:       — Слышала про обвал? Нам надо бежать. Бен отводит всех, кого ты нашла, вниз, остальные здесь, но надо убираться.       — Там может быть человек, — настаивает Прайс. — Помогите мне!       — Бен, — Майкл кричит в рацию ответ на какой-то вопрос, — двести девятнадцатая, конец коридора.       Бен появляется через секунду, весь в крови и копоти, потерявший свою аптечку, с огромным порезом на щеке и пожарным топором в руках, но все равно улыбающийся:       — Я нашел топор! — Первый же удар превращает кусок двери в щепки. — Как же я люблю свою работу!       Бах!       — Бен-лесоруб. — Прайс качает головой и смеется.       — Осторожно, там может не быть пола вообще, — предупреждает Бен. — Хотя падать невысоко, так что действуй.       Когда Майкл, самый худой и жилистый из них, протискивается в образовавшуюся щель, у Хлои замирает сердце: если сейчас там никого не окажется, она может подставить их всех под удар.       Но Прайс ошибается — за дверью слышатся голоса, глухие всхлипы, успокаивающий голос Майкла, вечное «Парамедик, седьмая бригада, мы здесь, чтобы помочь», и, наконец, в деревянной щели показывается девчонка.       Последнее, что запоминает Хлоя, — это ее испуганные светло-серые глаза и собственный крик.       Потом здание рушится — и она падает вместе с ним куда-то вниз, головой на камни, и остается лежать, потому что боль в затылке способна заставить перестать мыслить даже самый закаленный разум.       Воздух наполняется криками, они слышны отовсюду: из раций, из громкоговорителей на машинах, из огромных рупоров, закрепленных на остатках университета:       — ОТОЙДИТЕ ОТ ЗДАНИЯ!       Чьи-то руки оттаскивают ее от места, куда через секунду падает огромный камень, и Хлоя часто-часто моргает, пытаясь вернуть потерянную от боли концентрацию.       Она смотрит вверх: там, где она была минуту назад, больше ничего нет, только груда кирпичей и огромное облако пыли.       Ее руки действуют сами собой: открепляют рацию, находят канал, и она тоже кричит, стараясь быть громче всех сигналов тревоги:       — Семерка, это Прайс, где вы? Семерка, это Прайс! Семерка! Семерка!..       Новый грохот и кирпичная крошка заставляют ее ползти — на коленях, помогая себе локтями, упираясь в землю подбородком, все еще таща на спине аптечку (и как она только ее не потеряла?). Измазываясь в грязи и чужой крови, Хлоя ползет по направлению к машинам, к лежащим на земле людям, на сине-голубой свет мигалок «скорой», и кто-то снова подхватывает ее, тащит на себе, оглушенную и все еще выкрикивающую имена.       — Где все? — наконец спрашивает она, почти падая в чужую машину.       Парень с десятой парамедиковской качает головой:       — Там сейчас будут разбирать завалы, может, кто и остался жив. Все накрыло к херам…       На слабых и трясущихся ногах Прайс делает попытки встать, ладонями упираясь в нагретый солнцем металл машины.       Несколько минут назад она еще была там.       А теперь никакого «там» нет — посреди общежития только огромная гора камней, из-под которой даже не слышно криков, и первые всполохи пожара.       Парень из десятки ошибся.       Не выжил никто.       

* * *

      Через неделю ее вызывает к себе начальник отделения и подает значок — синяя шестиконечная звезда с белой окантовкой и змеей, обвивающей посох Асклепия.       Хлоя знает, что это значит.       Она принимает его без возражений, хоть и не считает себя заслуживающей руководить бригадой; если бы не ее глупость с той девчонкой из двести девятнадцатой, по крайней мере трое из их семерки были бы живы.       У нее остался только Джастин, ждущий ее у входа. Он пожимает ей руку, поздравляя с повышением, и заявляет:       — Пойдем собирать тебе команду. Но сначала…       — Кофе, — улыбается Прайс.