Учиха - это диагноз

Шисуи проснулся ближе к полудню. Всю первую половину зимы в поместье Учих бушевал грипп. Кто-то заболевал, выздоравливал, как сразу же заболевал другой. Шисуи был тем, кто чихнул в последний раз и чьим окончательным улучшением самочувствия ознаменовалось завершение эпидемии в доме. Правда, слабость ещё оставалась, поэтому никто не тревожил отсыпающегося в тёплой постели братана Итачи. Учиха зашёл в свободную ванну и с лёгким отвращением убрал налипшие к раковине волосы старшего родственника, после чего открыл кран и погрел руки под горячей водой. Тело никак не хотело шевелиться. Зубная щётка елозила по зубам со скоростью пожилой черепахи. Через полчаса Шисуи выволокся из ванной, чистый и дрожащий от холода. После того, как мягкий и тёплый плед обнял окоченевшее тело Учихи, было принято твёрдое решение напиться горячим чаем. По пути к кухне Шисуи наткнулся на Обито, у которого сегодня как раз был выходной. А вскоре послышался и голос ещё одного Учихи, у которого каждый день был выходным. — Ай! У тебя глаз нет, слепошара? Как ты посмел врезаться в мою ногу? Шисуи вышел из-за угла и увидел Мадару, который ударился об порог: — Воу… Трое Учих расселись за столом распивать чаи. Пар от огромного зелёного чайника с яшмовым орнаментом, что когда-то давно притащил вместо одежды с барахолки Мадара и что остался в доме под одобрительный кивок Сакуры, пыхал во все стороны. Капли пахучей жижи, не впитавшиеся после увлажняющей маски, стекли с лица Учихи-древнего вместе с потом. — Вам не кажется, что как-то жарковато? — Обито смахнул влагу со лба. — Мы же пришли сюда греться, — напомнил Шисуи и плеснул себе ещё чая. Наступила тишина, прерываемая лишь вздохами Обито и шмыганьем носом Мадары. Шисуи с тихим «Ох, точно» встал и открыл холодильник. — Давайте, добрые молодцы, — кучерявый снял пищевую плёнку с тарелки, открыв на всеобщее обозрение селёдку под шубой. — Последняя битва. — Мы что, не сразили окончательно салаты в начале февраля? — удивился Обито. — Нет, — устало покачал головой Шисуи. — Враг спрятался за трёхлитровой банкой с помидором, одиноко плавающим в рассоле. — Тяжёлый противник, — Мадара придвинул к себе тарелку с любимым салатом и принюхался. Ни намёка на то, что салат испортился! Мадара молился на холодильник. Он считал его лучшим изобретением Тобирамы (он так обо всем новом, что не понимал, думал). Ему пытались объяснить, что к холодильникам Второй Хокаге не имеет никакого отношения, но Мадара лишь отмахивался на этот откровенный «пиз#$ж». Сакура называла внезапно начинавший таять холодильник «отмороженным», то есть прямо как Мадара всю жизнь называл Тобираму. Учиха не верил, что здесь могут быть какие-то совпадения. Когда прошлой ночью вдруг заработал робот-пылесос, который страшно напугал Черномырдинку (основано на реальных событиях), Мадара, не дав никому и рта открыть, завопил: — Снова треклятое изобретение Тобирамы! — Это не Тобирама придумал. — Но он с вилки заряжается! А вилка — герб клана Сенджу! — С вилки куча разных устройств заряжается. — Вот именно. Повсюду след Сенджу! Шисуи оглянулся назад и пригляделся к календарику с какими-то зомбированными кроликами. — Девятое февраля. Мадара, закончишь с салатом, и мы официально объявим окончание войны с новогодней едой. Эх, мы вот-вот только разделаемся с прошлыми праздниками, как уже новые грядут. — Да? А фто у наф дальпфе? — заинтересованно промычал Мадара и принялся вытирать измазавшиеся в розовом майонезе волосы салфеткой. — 14 февраля — День Святого Валентина. Уже на следующей неделе. — Ой-ой-ой, — нахмурился Мадара и успокаивающе погладил живот. — Следующая неделя — это совсем близко. А какого он числа? Шисуи тяжело вздохнул и плеснул себе ещё чая: — Попробуй догадаться. Мадара потупил взгляд, пытаясь припомнить, какого числа празднуется 14 февраля, но отвлёкся на ароматную селёдочку. — Надо позвать Какаши, — вдруг ни с того ни с сего заявил Обито и сложил руки под подбородком. — Да! — Мадара воодушевлённо поднял палец вверх. Шисуи недоумённо выгнул бровь: — Было бы неплохо. Однако странно, что именно ТЫ это предложил. — Да! — Мадара указал пальцем на Шисуи и с немым вопросом в глазах повернулся к бывшему воспитаннику. — Я? Я-я… Э-э… — Обито, поняв, что сболтнул, мгновенно превратился в одинокую помидорку в рассоле подозрений родственников. Шисуи уложил щёку на упаковку салфеток, любовно погладил кружку чая и с улыбкой обратился к сородичу: — Обито, не волнуйся ты так. Вон уже весь красный как… — Рак? — Я хотел сказать, как смущённая помидорка, но можно и так оставить. Тебе не стоит тревожиться и бояться. Это нормально. — Что нормально?! Ничего это не нормально! А о чём ты вообще? — Я тоже приглашал на праздник домой тех, кого посчитал слишком важными для себя, чтобы просто дарить им валентинки. Ты даже можешь попросить Итачи приготовить что-нибудь особенное для Какаши и подарить это своему, — Шисуи сощурил глаза и прикрыл рот ладонью. Голосом бывалой сплетницы он добавил, — ха-ха!.. другу… Хе-хе… Уверен, Итачи-то точно будет рад помочь тебе. Весь вид Шисуи говорил о том, что происходящее доставляет ему непередаваемое удовольствие. Весь вид Обито кричал об отрицании. Весь вид Мадары говорил о глубоком мыслительном процессе, глубоком как лужица на почти ровном асфальте, но мыслительном же. Обито из красного томата-рака перешёл на какой-то совсем уже заоблачный для интернет-палитры уровень красноты и начал задыхаться. — Я… Ах! Ох! Никакой он мне ни ха-ха-друг! Я! Я! Я предложил позвать Какаши п-п-просто т-так! Он ведь мой, мой, мой!.. — Ой, а вы уже прямо так открыто друг о друге говорите? «Я твой? Ты мой?» — Нет! Я хотел сказать, что он мой… Не мой! Он дорогой!.. Дорогой!.. — О, я понимаю, что он дорог тебе. Мадара изменился в лице, чуя неладное. Его сопротивляющееся неспособным к деторождению отношениям нутро издало подозрительно: «Чагой-то я не поняло…» Шисуи улыбнулся ещё шире и уже представил, как он, пообещав Обито ничего раньше времени не разбалтывать, разбалтывает Итачи в подробностях… — ДА НЕТ ЖЕ! ЧТО ТЫ НЕСЁШЬ! Он мой коллега! — Он явно не единственный шиноби в деревне. Почему же ты зовёшь именно его? — Не зову, а только предложил позвать! Так сказать, озвучил ещё как следует не обдуманную мысль! А коллега он мой по фитнес-центру! — А? — Шисуи и Мадара как один удивлённо вытянули лица. Увлажняющая маска окончательно упорхнула с лица последнего в окно. Шаринганы Мадары почему-то при всём их удивлении сделалось ещё и на редкость радостными и умиротворёнными. — А-а, вот да! В-вот, вот так! Он тоже устроился на работу тренером. Мадара ударил по столу рукой, отчего пыхтящий чайник подпрыгнул и приземлился в опасной близости от края стола: — Ну и слава богу, что он просто кол… — Значит, ты собираешься убеждать себя в том, что он просто коллега? — Шисуи перестал раздражающе-всезнающе улыбаться, но вперился чёрными глазами в душу Обито. Побитому камнем Учихе казалось, что даже Камуи не спасёт его от пронизывающего взгляда родственника. Вжимаясь в спинку стула, он пытался прикинуть, какой уровень его внутреннего мира сейчас изучает человек напротив: ещё рассматривает крутые и пафосные фразы, которые Обито придумывает на следующий день перед сном и пытается их мысленно проиграть, или уже добрался до стыдных влажных снов? — Мне… Мне… — Обито резко отскочил от стола, чем уменьшил расстояние между яшмовым чайником и его погибелью. — Мне нужно на работу! — У тебя же сегодня выходной. — Меня… Меня просили подменить одного из тренеров. Он заболел. И… И начальник мне утром позвонил с просьбой поработать сегодня… Э-э… Вот! — Учиха, схватив спортивную сумку, выволокся из окна, игнорируя дверь совсем как… — Как мило. Они уже перенимают повадки друг друга. Учиха-древний неприязненно покосился на мечтательного Шисуи, чертыхнулся и, не желая не то что думать об Обито и его «коллеге», а не желая вообще ни о чём думать, вернулся к селёдочке под шубой.

***

Мадара вышел из дома под отчего-то донельзя весёлый тявк Кансей. Встревоженный поведением накидки Тобирамы, он задержался, чтобы подольше погладить Черномырдинку перед выходом. Учиха верил, что кошка приносит удачу. По крайней мере ему. К примеру, прошлым вечером он наткнулся в собственном доме (неважно, что по документам владелец — Саске, тыщу раз пожалевший, что вписал Мадару в жильцы и тысячу раз пытавшийся треклятое имя со страниц домовой книги стереть) на волшебную лупу! Да-да, вы не овиделись! Волшебная лупа! Неважно, что Саске презрительно тявкал «залупа» — Мадара не был слепым! … Неважно, что окулисты, к которым ходил Мадара, говорили обратное! Ясно, как светлый ум Мадары, что их всех подговорил Саске или это просто очередные происки Сенджу. В общем-то, о них и шла речь. Волшебная лупа показывала… След Сенджу! Стоило Мадаре заподозрить в чем-то какую-нибудь странную дверь, закутавшегося в три худи человека, странное переливающееся мороженое с заморским (а значит, не достойным доверия) названием Bubble Gum или любую другую вызывающую сомнения сущность, Мадара наводил на них волшебную лупу и проверял, появляется ли на лупе герб Сенджу. К великому ужасу Мадары, он появлялся всегда! Что доказывало и подтверждало и так давно известное, но так упорно отрицаемое его соклановцами: 1. Интуиция Мадары никогда не ошибалась. 2. След Сенджу был повсюду. Да, эти горькие истины разрывали старое сердце Мадары в клочья. Но Мадара не собирался забиваться в отчаянии в пыльный угол своей спальни и сходить с ума от всевидящего ока или, раз уж мы говорим о следе Сенджу, от везде наступившей ноги вражеского клана. Мадара был воином. А потому он собирался побороться за каждый пучок порея, за каждый одуванчик, за каждую кривую тропинку и тёмный переулок этой деревни, деревни, к постройке которой он приложил свою широкую лапищу. Но для начала следовало разведать обстановку. Вот почему сгорбленная фигура Мадары и удалялась от квартала Учих. На поиски улик. Дети, носящиеся по парку с перекосившимися от сумасшедшей встряски облаками сахарной ваты, не подозревали, что плитка, каждая плиточка сразу не понравившейся Мадаре дороги была расцарапана гербами Сенджу. И хотя Мадара недолюбливал детей (тех, которые не были Учихами, разумеется), а усталые мамочки и папочки, бабушки и дедушки глядели на Мадару с сощуренными глазами (и издалека, потому что вскоре после появления пугающего силуэта Мадары они вместе с детьми перекочевали в противоположный конец парка), доброе сердце Мадары всё равно сочувственно отбивало молитвы, дабы с этими невинными (это слово автор добавил просто для красоты выражения) детьми ничего не случилось на проклятой дороге Сенджу. Сразу после парка показалось высокое, аж десятиэтажное! здание всего из себя такого супер-пупер навороченного, современного фитнес-центра, название которого пробуждало в Мадаре ту самую переразвитую часть души, которая стремилась регулировать чужую кексуальную жизнь. Ну, знаете, как это бывает, когда вы видите не соответствующих вашему представлению о прекрасном людей и из вас рвётся нечто, что хочет закричать на всю улицу: «А вот в моё время!..» Вот и Мадара сейчас зажимал себе рот руками, дабы не привлечь к себе внимание сотрудников этого сомнительного заведения. В конце концов, волшебная лупа сказала, что и это здание «под Сенджу», а значит, Мадара должен быть предельно осторожен. И тут совершенно случайно набитый глаз Учихи-древнего (набитый в смысле натасканный) зацепился за… Ну за задницу в окне. И всё бы ничего, будь это обычная задница, Мадара бы себя быстро оправдал, разыграл амнезию и потопал бы дальше, но зацепившая глаз Мадары достопримечательность была обтянута в шорты, на задних карманах которых красовались гербы клана Учиха. Мадара мгновенно сообразил, кому принадлежала цепляющая задница, и отшатнулся на проезжую часть, прижав руки к груди. — Обито, мальчик мой! Как же так… — несмелая слезинка скатилась с щеки Мадары и затерялась в поджатых губах. Обито, мальчик Мадарин, стоял на третьем этаже в кампании ещё одного знакомого Мадаре мальчика в тёмно-серых шортах (совсем уж походящих на обмундирование работников стриптиз-клубов). Этому мальчику в тёмно-серых шортах в клане Учиха всегда были рады. Мальчик Обито даже хотел пригласить этого мальчика в тесно-серых шортах на ужин 14 февраля. Шисуи в голове Мадары разразился зловещим: «ХА-ХА-ДРУГ!» Мадара разрывался между желанием ворваться в это здание порока, накинуть на обоих мальчиков по огромному пледу и растолкать в разные стороны, чтобы они и подумать не могли стоять так близко впредь, и желанием запрыгнуть в первый автобус и уехать из этой прогнившей деревни, из этой прогнившей страны, в которой его и так немногочисленным родственникам приходится зарабатывать на жизнь и на шмотки Мадары в построенных ненавистными Сенджу храмах разврата. А пока транспорт и пешеходы огибали вросшего в асфальт Мадару, на третьем этаже популярного фитнес-центра накалялась жара…

***

— Кацуми-сан, вы тоже чувствуете это напряжение? — Конечно, чувствую, Табака-чан, мы ведь уже полчаса занимаемся. Фух! Откуда у тебя столько сил разговаривать? Я уже задыхаюсь. — Это я просто восьмые врата дыхалки открыла. И я не о том напряжении. Вы чувствуете эту искру между ними? — Я чувствую твою икру, которая находится не там, где надо. Ты слишком порезвела после открытия восьмых врат. Смотри, как бы ногу себе не травмировала как Гай-сан. Табака-чан поставила ноги в правильное положение и подравняла планку, чтобы Кацуми-сан было удобнее отжиматься от её спины. Тренировки Тоби-сана и Господина Шестого в последние недели всё чаще были совмещёнными и весьма, мм, сильно, мм, всё более в значительной степени делающими упор на социальное сближение. К примеру, прямо сейчас Кацуми-сан отжималась от спины Табаки-чан, пока Табака-чан совершенствовала свою планку. Они стояли в напарницах уже третью неделю и несмотря на разницу в 28 лет даже успели подружиться, что шло на пользу социально неловкой и неуверенной Табаке-чан. На одном занятии в группе Тоби-сана и Господина Шестого набиралось человек 18-20, не считая тренеров. В основном это были женщины за 40-45. Табаке-чан только недавно исполнилось 18, она была в неплохой форме, но Кацуми-сан, которая в молодости ради интереса изучала тайджутсу, а после рождения второго ребёнка всерьёз увлеклась скалолазанием, давала ей фору. До конца не было понятно, что именно так нравится сорокалетним женщинам в совместных тренировках Тоби-сана и Господина Шестого: могучий суммарный опыт и знания, тренеры или… химия между тренерами. — Точно, химия. Не напряжение. Химия, — кивнула своим мыслям Табака-чан и взяла передышку. Тоби-сан показывал следующее упражнение, объясняя, в каким мышцах должно произойти напряжение, на примере своего напарника. — Вы делаете наклон. Спина обязательно должна быть прямая. Мы здесь осанку улучшаем, а не гробим. Ноги в коленях лучше не сгибать или сгибать чуть-чуть. Напряжение будет вот здесь, в задней части бедра, и вот здесь. Далее мы выходим из наклона. Только не с выгнутой спиной, как у моего напарника, а с прямой. Первое, конечно, эффектнее, но это упражнение, Какаши, не для нашей сферы. Далее уходим в присед. Ноги должны быть расставлены шире плеч. И очень важно, чтобы колени не выходили за стопы. Иначе мы будем тренировать не те мышцы, которые планировали. Напряжение должно чувствоваться в ягодичных мышцах. Вот здесь. Если сложно держать равновесие, попросите партнёра поддержать вас, как я сейчас поддерживаю Какаши.

***

Придя в себя, Мадара решил продолжить путь и заодно поразмыслить, что можно поделать с этой проблемой. С этими двумя бесстыжими проблемами. Сейчас ему их всё равно не вразумить — ну право слово, не заходить же в стан к врагу через главный вход, да ещё и рискуя подвергнуться атаке их бессовестных развратных ловушек. Нет-нет-нет, как минимум без плана местности и, что ещё важнее, без бидона святой водицы за спиной и шланга он к тому месту не приблизится. Удручённый и на грани истерики (уже который раз за этот треклятый день!) Мадара отправился дальше изучать окрестности Конохи на предмет грязных следов Сенджу. А пока весь род Сенджу хором икал на небесах, а Цунаде тряслась в задрипанном кабаке на южной границе страны Молний, Мадара обнюхивал квартал Нара на предмет чего-нибудь, что выдало бы в Нара агентов Сенджу. Пока что он учуял лишь запах шоколада. И песка. Странное сочетание, но почему-то знакомое. —Гаара, покажи руки. — Нет. — Что-что-что?! — Я самодостаточный, самостоятельный человек с правом распоряжаться собственной жизнью. — Никакой ты не самодостаточный, самостоятельный человек с правом распоряжаться собственной жизнью! Ты мой младший брат, который ест шоколад в нездоровых количествах! Покажи руки, пока я не предприняла особые меры. — Какие такие особые меры? — Поверь мне, ты не хочешь этого знать, — ну ладно, Темари блефовала. На самом деле не было у неё никаких особых мер, кроме разве что ругани и подзатыльников. Но первое она делала прямо сейчас, а второе всё равно не вызовет у Гаары хоть сколько-нибудь значимой реакции и осознания своих ошибок. Это сработало бы в обычное время, но не сейчас, когда Гаара вернулся от Наруто уставший, раздражённый и голодный. Голодный до шоколада. Брат и сестра ещё минуты три прожигали друг друга взглядами, пока наконец Темари не махнула рукой, признавая поражение, и не отдала Гааре его шоколадный пудинг. Гаара знал, что есть много шоколада — вредно для здоровья. И Темари знала, что Гаара это знает. А ещё она знала, что Гаара знает, что она знает, что он знает это. В конце концов они брат и сестра и знают друг друга давно, а также часто знают, кто что из них знает. Короче говоря, Темари читала одни и те же лекции Гааре в каждую их встречу. Не нарушать же традицию? — Дорогой мой братик, — Темари драматично обхватила себя за плечи руками и поджала губы, сдерживая рвущиеся всхлипы. Гаара не верил ей ни секунды. — Я ведь у тебя одна сестра, одна единственная сестрёнка… — Казекаге усилием воли не позволил глазам закатиться. От наслаждения пудингом. — Я так беспокоюсь о тебе, так переживаю о твоём здоровье. Постоянно думаю: «Как там мой маленький, худенький, низенький братик?» Ночами не сплю, от кошмаров то и дело просыпаюсь! — «Шикамару говорил, что с тех пор, как Шикадай вылез из подгузников, вы двое спите как убитые». — Думаю, не мучается ли от болей в животе мой безбровый гномик? Не тошнит ли его от переедания? Не испортились ли его зубы? — «Мои зубы достаточно хороши, чтобы я мог одним движением разорвать ими пластиковый стаканчик от шоколадного пудинга. А тошнит меня только от «безбрового гномика». — Шикамару постоянно приходится успокаивать рыдающую меня, потому что одна только мысль, что ты можешь почувствовать себя плохо и, не дай Ками, попасть в больницу, приводит меня в отчаяние! — «А по словам Шикадая, которого ты не пускаешь домой после девяти вечера так же, как и его отца, рыдают в этом доме лишь двое. И эти двое — не ты». — Ведь если это случится, меня даже не будет рядом. Ты так жестоко оставил свою сестру, отдалился от меня на сотни километров! — «Я как сидел в кабинете Казекаге, так и сижу. Это ты счастливая, с тремя чемоданами села на поезд, как только Нара попросил твоей руки, и уехала в Коноху». Воображение Темари наконец иссякло, и она, не зная, что бы ещё такого давящего на чувство вины сказать, притихла. В тишине квартиры раздавалось лишь тихое шуршание пластиковых баночек с пудингом, спрятанных под длинной красной юбкой Гаары. Эта заначка была словно слон в комнате, о котором все знали, но старательно игнорировали. — Гаара, — грустно и ни на что не надеясь протянула старшая сестра. — Что, — так же невесело спросил Гаара. — Я луковый супчик сварила. Горячий ещё. Покушаешь? Гаара почувствовал, как заслезились его глаза. Словно это ему, а не Нагато в глазницы красный лук засунули. Однако Гаара как Казекаге знает, что иногда нужно идти на компромиссы, чтобы сберечь важные отношения. И потому на предложение сестры он обречённо, но гордо, как подобает (кому-то вставить кому именно) ответил: — Конечно, сестренка. Я ведь так люблю твой суп. И зачерпни мне побольше лука. Это полезно для здоровья. Мадара потëр покрасневшую щеку, что примерзла к заледеневшему окну поместья Нара. — Пропащие люди, — только и протянул Учиха. Он не сдавался, не давал себе впасть в отчаяние. Да кому нужны эти оленеводы? Кому нужны их лечебные рога? Что, вокруг оленей мало? Да их как грязи в комнате у Мадары! А ум? Кто вообще назвал их самым умным кланом? Самый умный клан не вырезает по всему своему кварталу гербы Сенджу! Или они хотят усидеть на двух стульях сразу? И нашим и вашим? Катитесь в свой Тобирамалэнд! Учихи с неопределившимися не якшаются! Мадара так глубоко погрузился в свои думы, что не заметил, как забрёл в до боли знакомый переулок. А знакомым до боли он был, потому что связанные с ним воспоминания вызывали у Мадары боль на сердце. (А ещё у него почему-то справа под рёбрами стреляло, но это случалось с Мадарой и в других местах. Возможно, Мадаре просто пора было навестить терапевта и сдать десяток другой анализов, не то так можно и сородичей обрадовать своим скоропостижным уходом. А радовать сородичей точно не было целью жизни Мадары.) Дорогой двухэтажный ресторан с красивыми балконами, заставленными китайскими розами, взирал на Мадару вопросительно-снисходительно. Запах цветов, свежей выпечки и в меру прожаренного мяса в сладком соусе ударил в нос. Усилием воли и с воспоминаниями о Саске, агрессивно подписывающим штрафы за неприличное поведение Мадары в общественных местах, Мадара сдержался и не стал совать в рот два пальца. «Как отвратительно», — эти слова описывали впечатления Мадары от этого места, как ни какие другие. Мадара никогда не был внутри, но одного рассказа Хаширамы о том, что здесь произошло, хватило Мадаре, чтобы понять — это место проклято.

***

Вот уже какой день Изуна ходил на цыпочках. Близилось 14 февраля, а милый красноглазый мышонок любимого братика Мадары готовился сделать предложение своему черноглазому котёнку. Разумеется, Изуна об этом был ни сном ни духом. Якобы. Младшему Учихе не хотелось портить сюрприз будущего жениха. Просто пахавший как проклятый Тобирама немно-о-ожечко (совсем чуть-чуть!) потерял бдительность и, получив от мастера долгожданное колечко, положил ювелирное изделие не в тот ящичек. Потом он, конечно же, перепрятал его куда надо, чтобы его любовь не обнаружила подарок раньше времени, но внимательный Изуна, прибираясь в кабинете Тобирамы, успел увидеть колечко и даже примерить его. Второй Хокаге ещё долго и приятно удивлялся необычайной улыбчивости и нежности парня. Не то что бы Изуна был неулыбчивым и грубым. Наоборот, он сиял как солнышко. Но после того, как Учиха увидел, как камушек на серебряном ободочке блестит на его пальчике, Тобирама просто утопал в ласке и улыбающихся, счастливых, добрых глазах своего котёнка. — Ох, дорогой моему сердцу красноглазик, — ходил туда-сюда по комнате Изуна, сгрызая последние ногти, — ох, как я волнуюсь. — О чём, моя сладкая булочка? — поднял брови Тобирама, отходящий от расслабляющего массажа. — О твоём здоровье, милый, — Изуна подошёл к окну и повертел головой, высматривая, не подслушивает ли кто их. Спина Тобирамы, принявшая беспокойства Учихи на свой счёт, издала хруст, словно прося невероятные руки Изуны вернуться к прежнему делу. — Изуночка, не беспокойся ты так. Всё со мной и моей спиной будет хорошо. Я как-никак шиноби. — Да. Но и он тоже. — Кто он? — Тобирама непонимающе развернул голову к Учихе, после чего раздался ещё один хруст, а потом болезненный стон Сенджу. — Ай! Изуна бросился к кровати и принялся массировать шею любимому: — Тише-тише, мой хороший. Не делай резких движений. Он — это мой брат. Тобирама выдохнул. — Солнце, я знаю, что твой брат — каждой бочке затычка и редко какой разговор обходится без обсуждения его сгорбленной фигуры и странного поведения, но причём здесь он? Да, он всегда хочет причинить вред моему здоровью, но почему ты СЕЙЧАС так сильно взволновался? — Ох, Тобирамка окошка души моей, я просто очень боюсь потерять тебя, поэтому и беспокоюсь о том, как бы здоровье твое не ухудшилось резко и бесповоротно на следующей неделе. — А что у нас такого опасного на следующей неделе? С визитом помощник Цучикаге должен нагрянуть, но он сопливая размазня как мой брат. Ничего страшного не случится. — Тобирамонька, на следующей неделе уже 14 февраля. Разве ты не волнуешься? — Э-э, я-я… — «о нет! А что, если он знает о сюрпризе?!» — П-правда? А я что-то уже и за-за-забыл. Ха-ха! А почему Мадара навредит моему здо-здоровью 14 ф-ф-февраля? Неужели что-то должно с-с-случиться? Изуна, осознав, что ляпнул лишнего, нервно забегал глазами по помещению в надежде найти ответ на вопрос парня: — Т-так, так, так ведь… Это же… Будет ведь… Будет ведь День всех влюблённых! Да, точно! А мы ведь с тобой влюблённые, так? Причём не в кого-то там постороннего, а друг в друга. А значит, мы должны провести этот праздник вместе. Вот! А это зна-а-ачит, что мне придётся сказать братику, что всё 14 февраля я проведу не с ним, распивая успокоительные чаи, а вообще с другим человеком. И тогда ему придётся снова пить ромашку и пустырник в одиночестве (прим. автора: господи, мне так жалко Мадарыча). Разумеется, как и всегда они ему не помогут, поэтому он нападёт на мой след и вскоре, найдя меня, страстно и горячо целующегося с тобой, нападёт уже на тебя. — Ох, понятно, — Тобирама, услышав об участи, которую ему описал возлюбленный, облегчённо вздохнул. «Не знает». — «Не знает», — успокоил бешено бьющееся сердце Изуна. — А знаешь, провести день страстно и горячо целующимися — довольно неплохая идея. В старой и нервной молодости (для Мадары это были годы сразу после подписания мирного договора им и Хаширамой) Мадара мечтал лишь об одном — чтобы Изуна был счастлив. Нервная молодость и была потому нервной, что при всём желании проконтролировать каждое действие брата, дабы уберечь младшего от всего, что казалось Мадаре чем-то вредным или опасным, Мадара не мог точно понять, каким он видит счастливое будущее Изуны. О том, чтобы спросить Изуну, в чём его счастье, и речи не шло — Изуна был так мал и неопытен. Он ничего не понимал в этом мире и не мог отвечать за себя (Вы можете подумать: ну да, ну да, у малыша-то за спиной всего пара с хвостиком десятков лет, многолетний боевой опыт, нехилый стаж в качестве первого помощника, а иногда и зама лидера величайшего клана. Но знаете что? Мадаре плевать, что вы там думаете!) В общем, потел Мадара да кряхтел над своим списком желаний для счастья Изуны, да ничего из-под пера его ломаного-переломанного не выходило. Жена и дети? Не смешите Мадару! Жена у Изуны может быть только самая лучшая и идеальная. В понимании Мадары — это умение готовить в совершенстве, работать по дому в совершенстве, быть самой прекрасной, образованной и готовой всегда постоять за Изуну, а ещё иметь высокое положение и происходить из самого сильного клана. Но где Мадаре искать Изуне женскую версию самого Изуны? И то, если бы даже Мадара нашёл кого-то подобного, Мадара в душе понимал, что не готов делить Изуну с кем-то ещё. По этой же причине отметались дети. Карьера? Выше поста Изуны только главы деревень или приближенные дайме. Но Мадара боялся, что власть ляжет на плечи Изуны неподъёмной скалой. Уж очень его брат ответственный. А беспокоиться о плетущихся интригах вокруг брата у Мадары не было ни ресурса, ни момента, да и в поток он не попадал. А вы ещё спрашиваете, почему у Мадары такие мешки под глазами — да Мадара ночью только и мог делать, что вертеться с боку на бок и вздыхать от жизни своей тяжёлой! Если бы Мадара всё-таки спросил Изуну, как сделать того счастливым, Изуна бы ответил честно и искренне, прямо и легко: «Я и так счастлив». Но Мадара молчал и думал свои сомнительные думы. Ах, да. Ещё кое-что. На всё это накладывалось то, что даже внутри деревни Изуна не мог быть в безопасности. Ведь по деревне, не зная стыда и приличия, шастал, вынюхивал и дышал Изуне в спину… НЕТ, НЕ МАДАРА! Мадара просто… Ну, знаете, просто… Ой, да короче, Тобирама это всё! Во всём виноват Тобирама! А в чём не виноват Тобирама (такого впрочем в мире почти ничего и нет), в том виноват Хаширама. И если за собутыльником другом Мадара мог хотя бы приглядывать, пока делил на двоих бутылку саке и помогал Хашираме не спиться (Какое ещё собутыльничество?! Вы что, слово «помощь» не смогли прочитать! Никто не ценит Мадарины жертвы! Да если бы у Мадары была возможность, Мадара, разумеется, не стал бы таким заниматься. Но Мадара друзей в беде не бросает. А если и бросает, значит, они заслужили.), то за Тобирамой Мадара никак приглядывать не мог. Во-первых, тот бегает уж больно быстро — намутил давеча какую-то технику каких-то летающих бобов или бобров из-за каких-то бугров, и теперь за ним не угнаться. Во-вторых, ну не мог Мадара за ним приглядывать. Ну так он это тараканище на трёх красных полосках не выносил. Ну глаза Мадарины просто закрывались, как после запретной техники клана Учиха, и отказывались открываться, пока Изуна рядом не появится. Вот однажды Мадара и проглядел то, чего он хотел бы никогда не видеть. Но в совсем другом смысле. Тобирама долго думал над местом. Но когда прошёл мимо ресторана, владельцу которого он чуть менее года назад выдал разрешение на ведение бизнеса, и увидел два, цветущих китайскими розами, этажа, то сразу же принял решение. Здесь. Всё утро 13 февраля Изуна провёл перед зеркалом. — Готовится красиво охать и ахать перед Тобирамой, стоящем на колене и покачивающемся из стороны в сторону из-за неспособности держать равновесие после бессонной ночи, — могли бы подумать вы. — Как бы ни так! — сказал бы Изуна, и автор только поддакнул бы. Если Изуна и готовился перед кем-то охать и ахать, так это только перед Мадарой — убедительно и жалостливо. Чтобы Мадара, над планом удержания которого в поместье Учих Изуна также думал, остался полностью убеждённым в завале на работе у братишки. При этом работа эта была завалена всем, чем только можно, кроме встреч и вообще любых взаимодействий с одной персоналией. Той самой персоналией, брат которой уже отчаянно репетировал виноватые охи и ахи, а также правдоподобные оправдания перед Мадарой за то, что допустил… Ну, вы поняли что. Изуна ещё неделей ранее заказал лучшие чаи, настойки на травах и переспелой вишне, которые сумели бы запутать Мадарино чутьё на след Сенджу. Однако, когда Учиха принёс всё это добро в дом, то понял, что в его плане есть одно слабое место. Допустим, Мадара не будет растягивать удовольствие по капельнице и выльет в себя всё одним глубоким банным тазиком. Да даже допускать не будем. Мы что, с Мадарой вчера познакомились? Другого варианта в его отношении и быть не может. Проблема в том, что всё это будет выглядеть подозрительно. — «Доброе утро, дорогой мой нии-сан! Я тут решил заказать тебе на кругленькую сумму чаи и настойки. Ты же знаешь, как я беспокоюсь о твоём здоровье! Ты пока пей, а мне надо поработать — столько дел навалилось! Вернусь домой не раньше следующего утра. Что? Почему среди чаёв спиртовые настойки, хотя я против того, чтобы ты употреблял алкоголь? Ой! Я, наверное, проглядел! Ха-ха, вот я невнимательный! Это всё работа! А? Связана ли эта работа с бессовестным и бесстыдным преследователем из клана неудачников? О ком это ты? Ах, о Тобираме… Прости, я знаю, что у тебя сжимается челюсть и крошатся зубы, когда я произношу при тебе это имя, которое ты считаешь кличкой для муравьедов из страны Лохов. Нет, моя скопившаяся работа никак с ним не связана. Честно-честно! Тебе не о чем переживать! Ох, правда? Уже 14 февраля? День всех влюблённых? А я и забыл об этом! Ну, ладно, мне пора идти. Да, так внезапно, неожиданно, быстро и надолго. И ещё не выходи, пожалуйста, из квартала Учих сегодня. Почему? Да просто погода плохая будет. Это раздражающее солнце с неприятным тёплым ветерком… А ещё пыльца… Какая-такая пыльца в феврале? Нууу, такая. Мадара, ты кому веришь — природе или мне?» — Мне явно не справиться одному… Кагами ещё никогда не приходилось быть командиром их пусть маленькой, но весьма громкой и разрушительной армии. Тобирама-сенсей всегда оставлял за главного Хирузена, чем напрочь обесценивал слова: «У меня нет любимчиков. Вы все одинаково дороги мне, бездарны и безответственны», произносимые им так же часто, как и «Изуна-чааааан!» во сне. Так что, когда Изуна-сан, которого Кагами обожал и в более раннем возрасте мечтал жениться на нём, предложил Кагами возглавить отряд Тобирамы в секретной и очень ответственной миссии, Кагами, ровно как репетировал много раз перед зеркалом, ответил: — И в горе и в радости, И в болезни и здравии, И в богатстве и бедности Я буду с вами! Я согласен!

***

0+

Настоящий материал создан и распространён Учихой Шисуи, выполняющим функции рассказчика и сплетника дома Учиха «Размышления о граде Учиховском и о моём месте в нём» Великий странник мог он быть, Творец истории, прозаик, Изобретатель, чейный миг Века чужие затмевает. Он мнил себя и врал другим, Что он всем мать, отец и бабка, А я же знал его иным — Вообще у нас на него «папка». Но я не так известен, как Мадара, А посему представиться мне надо… Когда-то песни я писал. Потом я умер. Всё проспал. Воскрес. И, шмыгая, стою. «Я за сметаной ща иду», — Сказал мне робко друг и брат И пригласил взглянуть на сад. А я не то что бы тупой, Я просто здесь пока не свой. Учих потомок кучерявый И верный сын своей страны. Кагами правнучек удалый. Герой я был. Герой погиб. Чтоб Данзо там в аду икалось, Молюсь я утром, днём и в ночь. Да, скажут, мстительный я малость, Но я Учиха. И не прочь Встать вровень с Саске и Мадарой Я был бы, если б звезды их Горели благодарной славой, А не угрозой для других. Среди Учих учиханутых Я словно ворон цирковой. И цирк люблю я, но как будто Они все знают — я чужой. Поэт и музою покинут. Кузнечик, бодрствующий зимой. Коряга посреди залива. Бездомный, что спешит домой. Но полно на меня расходовать чернила. Давайте обратимся к «Центру мира». С момента нашего знакомства Он не давал себя забыть: У уха муха, пробка в бочке, Всегда и всюду должен быть Мадара. Даже имя это Звенит как колокол стальной. И вроде тихо, вроде нету — И тут «Всё Сенджу!!!» за стеной. Я жил неплохо, и не зная, Что Тобирама дождь нагнал, Что фен сломал, что где-то с мая Носки Мадарины жевал, Что помидоры подзавяли, На джинсы подняли цену, Перо в подушке острым краем И прямо в глаз назло ему, Что он неведома зверушка Отряда блох и комаров, И, что Мадара разбил кружку, Виновен он и только он. Нет тем опаснее на свете, Чем темы об Изуне в Интернете. Когда-то гик под неймом «Рай, Который вы прийти просили» Ошибся адресом эмайл И скинул ссылку на то имя, В котором слишком много А И в чьём владельце нет стыда. «Роман о двух великих ниндзя, Об их пути, об их любви». Гласила тема. Файл грузился. «Мадара, лучше не смотри», — Предупредить пытался Саске, Взгляд бросив на чужой экран. Но было поздно… Впавши в краску, Мадара лёг лицом в диван. Итачи в комнате с Кисаме Подскочит, Саске упадёт, В проёме Сакура заплачет, Когда раздастся долгий рёв. И я там был, и видел всё, И взрыв, и дым, аматерасу Пень в саду спалил, и все, Кто выбежал на трассу Перед Учиховым пред градом, Застыли; шаринган горит. От огорода тянет смрадом, Спалённой зеленью разит. Застыли как в скале хокаге, Стоим и ждём, когда наглец Лицо покажет наконец И обвинит во всём Нидайме. То было два года назад. С тех пор покрасили фасад, Вернули в землю корнеплоды И от вредительской погоды Мадаре смачно дали в глаз. А град Учиховский стоит, Порою тонет и горит, Но Саске, хоть и материт Нас, всё отстраивает вмиг. Впервые за долгое время к Шисуи пришло вдохновение. А случилось это после прочтения летописи о событиях времён Мадары и Хаширамы. Хотя летописью это было назвать, наверное, несколько смело. Это был дневник. И принадлежал он Учихе Кагами. Шисуи перед тем, как заболеть, лазал с Саске по подвалам, которые сохранились даже после нападения Пейна на Скрытый Лист, в поисках полезных вещичек. К кудрявой своей радости, Шисуи обнаружил свой старый письменный стол. А пока Саске пытался вскрыть сейф родителей, матеря через слово Мадару и его транжирство, Шисуи осматривал книжные завалы. Горы книг пылились на холодном бетоне. Чудо, что сырость их почти не испортила. На верхушках гор лежали учебники по физике, механике, руководство по ремонту и, к удивлению Шисуи, романы о путешествии в космос речных русалок. — «Воу… Я даже не знал, что такие бывают…» — подумал Учиха и бросил заинтересованный взгляд на вспотевшего от натуги Саске. Книги явно принадлежали ему. Видимо, когда буйный подросток собирал шмотки, чтобы отправиться гостить к дядюшке Орочимару, всё, что не поместилось в рюкзак, он закинул в подвал. Так же много валялось сборников сентиментальной поэзии, которые принадлежали кому-то очень меланхоличному, мнительному и нервному… — «А-а, так они Итачины… Не замечал, чтобы он увлекался чтением…» Сейф не поддавался. Саске начинал впадать в отчаяние. Ничего хорошего это Мадаре не сулило. Шисуи отбирал книги для чтения. Где-то среди них и затесался дневник его предка. Кагами оказался весьма привередливым (в хорошем смысле) и грамотным писателем. Шисуи почувствовал гордость за свою ветвь клана. Кому-то так не повезло. Когда клан Учиха махнул на Мадару рукой, уже не надеясь, что он чему-нибудь ещё сможет научиться, Мадара, будто услышав их вздохи смирения, решил показать, что не стоит сбрасывать его со счетов (в плохом смысле). Каким-то неведомым ни Саске, ни кому-либо ещё образом Мадара научился оформлению кредитов. Никто не знал какими правдами и неправдами он каждый раз получал одобрение заявки, но факт оставался фактом — клан Учиха утопал в долгах, а Саске — в слезах. Чем же Саске выделялся среди своих не счастливых сложившейся ситуацией домочадцев? Во-первых, возвращать долги такой величественной фигуре, как Мадара, не пристало. А Саске как главный добытчик мамонтов и средств к существованию первым приходил на ум. Во-вторых и в-главных, забывчивый дед, бросив один случайный взгляд туда, куда надо, а точнее туда, куда не надо, как детскую считалку запомнил данные паспорта Саске. Саске был в ужасе от этого неожиданного, стремительного и желанного совсем не таким образом эволюционирования Мадары. Итачи клялся, что никаких витаминов и стимуляторов он в пирожки с клюквой не добавляет. Семья терялась в догадках. Кисаме даже предложил провести инвентаризацию в доме — мало ли, может, Мадара подворовывает у Итачи кофе. Да, будь Шисуи в стороне от этого проклятья, жизнь была бы проще… Но теперь у Учих только одна клановая ветвь. И все живые Учихи примотаны к ней скотчем, хотят они того или нет. — Может, Какаши позвать? — предложил Шисуи, когда обессиленный Саске прислонился спиной к сейфу и закрыл глаза. На минуту в подвале повисла неловкая тишина. Саске поджал губы и, не смотря на кузена, сказал: — Дай мне немного времени, чтобы я примирился с судьбой и смог себе позволить попросить о помощи. — Конечно. Шисуи вернулся к дневнику предка. Закладка, представляющая собой веточку сакуры, открывала книгу на рассказе о миссии команды Тобирамы под предводительством Кагами. Суперсекретная миссия, которую мне поручил Изуна-сан, была крайне сложна и опасно. Не было бы преувеличением сказать смертельно опасна. По крайней мере, для Тобирамы-сенсея. Лишь от меня и моей мудрости зависел успех события, которое мы в целях сохранения минимально необходимой суперсекретности назовём «событием Н». Событие Н должно было свершиться в черте деревни. Нашей миссией было не допустить пересечения события Н и объекта М. План состоял в удержании объекта М на территории клана У. Сложность заключалась в том, что объект М не должен был догадаться, что кто-то хочет повлиять на свободу его передвижений. Затрудняли миссию и погодные условия — было солнечно, тепло, дул лёгкий ветерок. Даже птички щебетали. Одним словом — проблематично. Изуна-сан вооружил нас склянками, бутылками и флягами, содержимое которых, по словам Изуны-сана, должно было оказать седативное действие на нервную систему объекта М. Полномочия наши были максимально широкие: от использования всех техник в арсенале нашей армии до возведения баррикад и временных построек на территории клана У. Успех миссии обошёлся нам большой ценой. Мы потеряли многих бойцов. Их сломили неблагоприятные погодные условия и детская горка, полная визжащих ребятишек. Мой товарищ лишился второго завтрака, третьего завтрака и обеда по вине щебечущих птичек и упал в обморок. Я же стоял до конца. После рассказа Изуны-сана о том, как мы поспособствовали успеху события Н, Тобирама-сенсей наградил меня высшей наградой клана Сенджу и порекомендовал не светить ею перед объектом М. Потомок, если ты читаешь эти строки, значит, память обо мне сохранилась. Так внемли же словам старшего своего: будь достойным воином Конохи и праведным защитником любви!

***

Домой Мадара вернулся тихий и поникший, словно побитый и промокший под дождём кот. — Ноги вытри, — только и сказал Итачи, когда Мадара встретился с ним взглядом. Учиха-старейший даже капризничать не стал. Из комнаты Саске и Сакуры вышел Какаши и отряхнул руки. В другой раз Мадара бы сразу пристал к нему с расспросами, что это он делал в комнате Саске. Сейчас же Учиха лишь буркнул «привет» и прошёл мимо. Какаши проводил его удивлённым взглядом и поплотнее прикрыл за собой дверь, чтобы шелест денег и радостный шёпот Саске не перевели на себя внимание Мадары. По коридорам весело носились Кансей и Черномырдинка. Мадара поспешил в свою комнату. Войдя, он запрыгнул на кровать и от нечего делать стал смотреть через лупу на комнату. Лицо его с каждой секундой принимало всё более сложное выражение. — «Погодите…» Лупа явно вводила Мадару в заблуждение: не могли Мадарины вещи принадлежать клану Сенджу! В голове Учихи начали вертеться деревянные шестерёнки, чуть не полыхая от трения. Движение их всё ускорялось и ускорялось, пока в один момент… Мадара поднёс лупу к лицу и провёл пальцем по поверхности стекла. Кто-то нацарапал на лупе герб Сенджу. — … Так же резко, как дубовый механизм заработал, производя тепло и опилки, он заглох. Мадара уже понял, какая крыса нацарапала на лупе герб Сенджу — вертеться дальше шестерёнкам не было нужды.

***

Утро пятнадцатого февраля Мадара встретил в местной церкви, договариваясь об обряде экзорцизма и узнавая, можно ли его оформить в кредит. Саске с честными глазами рассказывал работнику паспортного стола, как потерял паспорт, и заполнял заявление на выдачу нового, с новыми номером и серией. Обито встретил утро в квартире Какаши. Сакура и Итачи утром пятнадцатого февраля устроили генеральную уборку и вынесли из дома накопившийся хлам, включая испорченную лупу. А Шисуи писал стихи и радовался хорошему утру.