Два дела Анны Штольман

      Штольманы уже почти две недели жили в доме Мироновых. Вопреки опасениям Якова Платоновича, Мария Тимофеевна вела себя в высшей степени деликатно и даже, как ему показалось, относилась к нему с некоторой опаской. Первые пару дней он ломал себе голову, размышляя, что же такое мог рассказать о нем Виктор Иванович своей супруге – в том, что это было именно так, сомнений у него не было – чтобы добиться такой разительной перемены в ее отношении к нему, но так ничего и не придумал и просто махнул рукой, полагая, что как бы то ни было, а не воспользоваться такой ситуацией грех.       Переезд произошел на удивление быстро. Виктор Иванович, как и обещал, буквально на другой день после того, как было решено, что Штольманы временно переберутся к ним, нашел мастера, который отремонтировал и почистил камин в гостевой комнате, которая должна была стать спальней, а потом и двух молчаливых мужичков, которые выкрасили стены в глубокий серо-синий цвет, выбранный самой Анной Викторовной. Мария Тимофеевна отыскала в сундуках отрез симпатичной ситцевой ткани, вполне подходящей для летних занавесок и отвезла его портнихе; из соседней комнаты приглашенные грузчики притащили огромный дубовый шкаф с резными дверцами, а Петр Иванович подарил племяннице с мужем толстый персидский ковер в половину их весьма немаленькой комнаты.       Яков Платонович перевез из казенной квартиры единственный принадлежащий ему предмет мебели – новый книжный шкаф со стеклянными дверцами и всю находящуюся в нем библиотеку. Шкаф пока поставили в одну из пустующих комнат на втором этаже, которую условно назвали "библиотекой". Кардинальным образом поменяли свой статус "комодные" часы – они переехали на новое место жительства, впервые в своей истории заняв подобающее им место на обновленном камине в спальне Штольманов.       Анна Викторовна с грустью попрощалась с кухонной печкой, с которой ей только-только удалось поладить, однако оказавшись дома, она неожиданно для себя самой вздохнула с облегчением – оказалось, что ей гораздо легче переносить свалившуюся на нее ответственность за жизнь нового члена семьи, которого она носила под сердцем, если рядом с ней мама, готовая прийти на помощь, дать совет и ответить на любой вопрос.       ...Яков Платонович вставил фотоснимок в массивную деревянную рамку, которую только сегодня приобрел в "Фотомастерской Кантера", куда заезжал, чтобы договориться с самим Семеном Осиповичем об их с женой визите на сегодняшний вечер, и улыбнулся, любуясь Анной Викторовной. Он нежно коснулся рукой ее щеки и покачал головой, вспоминая как она с раскрасневшимися щеками только сегодня утром доказывала ему, что выглядит на этой фотографии как испуганная болонка в цветочной клумбе, и что лучше бы, конечно, убрать ее подальше и забыть. Яков усмехнулся. Он не стал спорить, а просто спрятал фотоснимки обратно в конверт, сунул его в карман сюртука, поцеловал Анну в щеку и отправился на службу... Яков выдвинул верхний ящик стола, еще раз улыбнулся смущенной Анне Викторовне с букетом ромашек, немного подвинул в сторону неизменную колоду карт, осторожно положил на ее место фотографию в рамке и удовлетворенно вздохнул.       – Антон Андреевич, – обращаясь к своему помощнику произнес Яков, – я ухожу, да и Вы не засиживайтесь...       Пользуясь тем, что в Затонске воцарилась июльская скука – кажется, даже воры и хулиганы решили дать полиции передохнуть – Яков Платонович испросил разрешение полицмейстера уйти пораньше, чтобы иметь возможность лично отвести супругу на прием к доктору Милцу, а после этого – в Фотомастерскую Кантера: Анна Викторовна сама предложила сделать фотопортрет взамен так не понравившегося ей снимка, того, что Яков сам сделал во время их прогулки.       – Конечно, Яков Платонович, – кивнул Коробейников, отрываясь от разложенных на его столе бумаг – Антон Андреевич, пользуясь затишьем пытался навести порядок на своем столе. - Яков Платонович, а как быть с делом об убийстве Капустина?       – А что Вас смущает? – удивился Яков. – Убийца найден, его признательные показания запротоколированы, доказательств – сколько угодно...       – Но ведь клад-то мы так и не нашли! – возмутился Коробейников.       – Что же, хотя именно сокровища стали мотивом убийства, это не значит, что они на самом деле существуют, а не являются плодом воображения умирающего человека, горячечный бред которого убийца принял за чистую монету, – пожал плечами Штольман. – Кстати говоря, Василий Дмитриевич теперь и сам сомневается в существовании клада... Думаю, Николай Васильевич прав, что снял охрану с дома Бобыля – она только привлекала ненужное внимание. Пока наша "независимая пресса" в лице господина Ребушинского не пронюхала про то, что в доме могут быть сокровища, "золотой лихорадки" можно не опасаться. Да, честно говоря, я и сам не уверен в том, что клад существует...       – А как же первое убийство?       – А что – "первое убийство"? – переспросил Штольман. – В том, что убийца – Филимон Бобылев, сомнений нет... А уж каков был мотив, особого значения не имеет.       – А Анна Викторовна? – робко спросил Коробейников.       – Анна Викторовна? – резко обернулся Штольман и посмотрел на своего помощника.       – Ведь Анна Викторовна могла бы спросить у самого Бобылева...       – Антон Андреевич, Анна Викторовна не станет заниматься поиском клада, – твердо сказал он и добавил: – Если Вы помните, в прошлый раз, когда она оказалась втянута в поиски клада Кудеяра, все закончилось ее болезнью...       – Да, конечно, – пролепетал Коробейников, – простите, не подумал...       – Всего хорошего, Антон Андреевич, – кивнул Штольман и вышел из кабинета...       Анна Викторовна в ожидании супруга неторопливо прогуливалась перед входом в одноэтажное здание красного кирпича, в котором располагалась земская больница города Затонска. Петр Иванович, который и сопроводил ее до места встречи с мужем, заторопился уйти – должно быть, ему не терпелось пропустить стопочку – другую коньяка с приятелями, а то и расписать пульку в преферанс. Анна махнула рукой, отпуская дядю и пообещала, что будет вести себя благоразумно в ожидании Якова Платоновича.       С того момента, как сегодня утром за Яковом Платоновичем закрылась входная дверь, ее одолели сомнения – не перегнула ли она палку в отношении этого несчастного фотоснимка. Все-таки Яков сделал его сам, а она вдруг сравнила себя с болонкой... К обеду ее сомнения переросли в уверенность, и она испытала весьма неприятный укол совести. Как ей вообще пришло в голову критиковать мужа за попытку доставить ей удовольствие? Еще и болонку приплела... К тому моменту, когда она в сопровождении дядюшки садилась в пролетку извозчика, ее единственным желанием было немедленно попросить у Якова Платоновича прощения за свое совершенно непростительное поведение и предложить ему поставить фотографию туда, куда он сочтет нужным.       Анна вздохнула, отвлекаясь от своих размышлений и посмотрела по сторонам – кажется, она здесь уже минут десять, а Якова все нет. Между тем, Александр Францевич просил ее быть ровно в пять часов. Решив, что она подождет еще минут пять, а потом, если Яков не появится, пойдет к доктору одна – мало ли что могло задержать его на службе – отменять свой визит к Александру Францевичу она не станет – Анна присела на скамейку... Нахлынувшая волна ледяного холода, а потом и мягкий толчок в солнечное сплетение заставили ее ухватиться за чугунный подлокотник и закрыть глаза...       ...Чеграш настороженно огляделся. Убедившись, что его никто не видит, он обмотался веревкой, которая другим концом была накрепко привязана к "бабе", потом поднял с земли тяжелый холщовый мешок, в котором находилось что-то большое, по форме напоминающее ящик или ларец, и взвалил его себе на плечо, прихватил топор, залез на сруб, подтянул к себе деревянную, стянутую ржавыми железными обручами бадью и осторожно в нее шагнул. "Журавль" начал со скрипом наклоняться, опуская Чеграша в сруб колодца...       – Аня! Аня! Ты меня слышишь? – наклонившись к жене Штольман тряс ее за плечо, вырывая из чужих воспоминаний.       – Яков Платонович, со мной все в порядке, – произнесла женщина и открыла глаза, – не надо меня трясти – я просто задумалась...       – Господи, Аня, что же ты меня все время пугаешь? – вздохнув с облегчением, спросил Яков и присел рядом, смахнув рукой выступившую на лбу испарину. – Кажется мне уже самому пора на прием к доктору... Анна хихикнула, но сейчас же спохватилась и взяла мужа за руку:       – Яша, прости меня, пожалуйста!..       – За что? – изумился Штольман. – Я что-то пропустил?       – Утром я вела себя совершенно непозволительно, – произнесла Анна и, видя, что он не понимает, объяснила: – Я по поводу той фотографии... Если она тебе нравится, мы поставим ее в рамку или положим в тот замечательный альбом...       – Не волнуйтесь, Анна Викторовна, – улыбнулся Яков, – я уже нашел для нее достойное место...       – Да? – обрадовалась Анна, но потом подозрительно посмотрела на мужа и спросила: – А какое? Будете пугать ей преступников, чтобы быстрее сознавались в своих преступлениях?..       – Анна Викторовна!.. – рассмеялся Яков.       Она лукаво взглянула на мужа и виновато улыбнулась:       – Прости, не удержалась...       Отсмеявшись Штольман поднялся и, подавая жене руку, произнес:       – Пойдемте, Анна Викторовна, Александр Францевич нас уже заждался...       Поздно вечером уставшие Штольманы, пользуясь наступившей после заката тишиной и прохладой, не спеша брели к дому. Неугомонный Семен Осипович, промучив их часа два, наконец закончил съемку и предложил зайти за готовыми фотоснимками через несколько дней. Анна Викторовна улыбалась, вспоминая как забавный старичок – фотограф, который смотрел на нее с таким восторгом, что ей все время хотелось спрятаться за спину мужа, заставлял их то садиться в кресла, то вставать, меняться местами, держаться за руки, улыбаться и даже мысленно считать до ста.       Внезапный для такого тихого вечера порыв ветра напомнил Анне Викторовне о сегодняшнем госте.       – Яков Платонович, а что теперь происходит в доме Бобылева? – спросила она и посмотрела на мужа: – Клад ведь так и не нашли?       – Нет, не нашли, хотя и перекопали весь участок и несколько раз простучали в доме все стены, полы и даже потолок, – подтвердил Яков и добавил: – Николай Васильевич распорядился снять охрану, дом опечатать и ждать либо появления наследников, ну, а если таковые не объявятся в течении полугода, то дом снова будет выставлен на торги...       – Понятно, – протянула Анна.       – Николай Васильевич считает, что клада попросту не существует, вот и приказал прекратить его поиски, – пожал плечами Яков и усмехнулся: – господин Ребушинский уж и так и этак заходил – и со мной, и с Антоном Андреевичем беседовал, к Николаю Васильевичу ходил и даже к городовым подступался, которые в доме дежурили – все ему в один голос сказали, что полиция мол ищет важные улики по убийству... Так ничего и не добившись, знаешь, что он написал в "Затонском телеграфе"?       – Что? – с любопытством спросила Анна Викторовна.       – Что на своем участке Бобылев закопал еще несколько трупов убитых им нищих и бездомных, – сказал Штольман и усмехнулся: – Решили не опровергать – едва ли найдутся желающие искать на участке захоронения. Думаю, такие новости у всех отобьют охоту туда лезть.       – Да, уж, действительно, – вздохнула Анна.       Они еще некоторое время шли молча, пока Анна Викторовна не решилась продолжить разговор:       – Яков Платонович, думаю, клад все-таки существует, и, кажется, я знаю, где его искать...       – Что? – замер Штольман, разворачивая ее к себе лицом.       – Да, – кивнула Анна, – ко мне сегодня приходил Чеграш... то есть Бобылев и показал, где спрятал свои сокровища.       – И где же? – уточнил Яков.       – В колодце, – сказала Анна и пояснила: – В колодце с "журавлем"... Есть там поблизости такой колодец?       – Кажется, есть, – задумчиво пожал плечами Яков, – но он не на участке, и по-моему им теперь никто не пользуется...       – Думаю, если я его увижу, то сразу узнаю, – уверенно кивнула Анна. – Кстати, помнишь, когда мне стало плохо в подвале, Антон Андреевич принес воды из колодца? Надо узнать, где он ее набрал.       – Спросим, – кивнул Яков и спросил: – Аня, а что значит – в колодце?       – Я не знаю, – пожала плечами женщина и лукаво улыбнулась: – Вот поэтому, Яков Платонович, Вы должны обязательно взять меня с собой, когда будете доставать клад.       – Анна Викторовна, – строго ответил Штольман, – надеюсь, Вы помните, что ждете ребенка, и Александр Францевич сказал, что...       – ... Что не видит повода как-то ограничивать мою активность, а напротив, сказал, что я должна чаще бывать на свежем воздухе – вот я и последую его совету, а Вы, Яков Платонович, составите мне компанию.       – Аня, ну что мне с тобой делать? – покачал головой Яков.       – Как, что? – удивилась та. – Помогать, поддерживать и исполнять мои желания, особенно, такие невинные...       – Ничего себе, невинные, – произнес Яков Платонович и добавил: – Честно говоря, уж коль он существует, то мне и самому не хотелось бы оставлять этот клад без присмотра... Я завтра же поговорю с Николаем Васильевичем.       Операцию по извлечению сокровищ из колодца решили провести ранним утром – как только рассветет, чтобы не привлекать лишнего внимания. Господин полицмейстер, который пожелал лично присутствовать при этом событии, не желал огласки в любом случае – если клад будет найден, то широкой общественности лучше узнать об этом из газет, а если не будет – то в этом случае, общественности лучше совсем ничего не знать. Анна Викторовна с Яковом Платоновичем заранее съездили в Слободку и ,хотя он и выглядел заброшенным и располагался почти в лесу, Анна сразу узнала колодец с высоким "журавлем", который показал ей Чеграш, так что с этим никаких проблем не возникло. А вот относительно того, что опустившись в сам колодец они немедленно обнаружат сокровища, у Якова Платоновича были большие сомнения...       Однако, едва оказавшись возле колодца Анна Викторовна почувствовала присутствие Чеграша, но самое удивительное случилось позже – как только безотказный и исполнительный Ульяшин залез в большущую деревянную бадью и с помощью еще двоих полицейских начал опускаться в колодец, как одно из бревен сруба само собой выпало, открывая тайник, находящийся на глубине человеческого роста, но значительно выше уровня воды. В тайнике оказался почти истлевший холщовый мешок с большим деревянным ларцом внутри. Ульяшину удалось осторожно переложить находку к себе в бадью, а пришедшие на подмогу полицейские быстро подняли его наружу.       Как только клад оказался на поверхности, Анна Викторовна увидела возле колодца Чеграша, который поклонился ей, коснувшись рукой земли, и исчез... Анна Викторовна вздохнула с облегчением и улыбнувшись мужу сказала:       – Наверное, дядя прав, он просто больше не хотел быть привязанным к этим кровавым драгоценностям...       – Он был здесь? – спросил Яков.       – Да, – кивнула Анна, – приходил попрощаться... Так и не сказал мне своего имени...       – Аня, Антон Андреевич только что передал мне ответ на запрос, который я послал в Торопец – город, где Филимону Бобылеву была выдана паспортная книжка, – сказал Штольман.       – И что в нем?       – В нем портрет настоящего Филимона Бобылева, который он сделал в 1858 году в       Петербурге в фотоателье "Светопись Левицкого" – вот он, – Яков протянул ей пожелтевший фотоснимок.       Анна Викторовна взглянула на портрет и покачала головой:       – Это не тот человек, который жил здесь под его именем...       – Я вижу, – кивнул Штольман, – оказывается, в Торопце у настоящего Филимона Бобылева осталась семья – родители и братья. Он поехал на ярмарку в Нижний Новгород и не вернулся. Все эти годы, пока были живы его родители, они безрезультатно подавали в полицию прошения о его розыске – всего пятнадцать прошений...       – Бедные, – покачала головой Анна, – так и не поверили, что их сын умер... Они помолчали, наблюдая, как мешок с ларцом погрузили в полицейскую пролетку и в сопровождении самого полицмейстера и под охраной двух городовых, а также Ульяшина с Коробейниковым повезли в полицейское управление. Штольман посмотрел на жену и улыбнулся:       – Кажется, про нас все забыли...       – Ну и пусть, – махнула рукой Анна и спросила: – Значит мы так никогда и не узнаем, кто скрывался под именем Чеграша?       – Боюсь, что так, – подтвердил Яков и удивленно спросил: – Ты хочешь знать его имя? Зачем? Он грабитель и убийца - этого ведь ты не станешь отрицать.       – Нет, не стану, – произнесла Анна Викторовна, – и все-таки, мне кажется, что в нем осталось что-то человеческое – он ведь сам отдал нам свои сокровища... Он стал убийцей, чтобы выжить... Мне его жаль.       Штольман обнял жену за плечи и взглянув на неожиданно потемневшее небо сказал:       – Пойдемте-ка, Анна Викторовна, домой – если Вы попадете под дождь, Мария Тимофеевна мне этого никогда не простит... А вот, кстати и извозчик...