Два дела Анны Штольман

      В половину восьмого утра Штольман, который на удивление хорошо отдохнул и выспался в гостевой комнате дома Мироновых, несмотря на ночной сюрприз от Анны Викторовны, который, надо сказать, произвел на него весьма сильное впечатление, с аппетитом уплетал горячие оладушки со сметаной и домашним вареньем, которыми его потчевала добрейшая Прасковья. Анна Викторовна в легком домашнем платье с распущенными волосами сидела напротив и подробно расспрашивала его обо всем, что произошло накануне после того, как она отправилась к родителям. Яков Платонович рассказал ей все, умолчал лишь о том, в каком состоянии тело, обнаруженное в кофре. Но она и сама, похоже об этом догадывалась, потому что поморщилась и даже слегка побледнела. Когда он закончил свой рассказ описанием драматической сцены ареста Василия Щипачева, Анна кивнула и, взглянув на него, спросила:       – Значит, преступник арестован, дух Марии не вернется и мне больше ничего не угрожает?       – Да, – подтвердил Штольман, – похоже, что так.       – Тогда я сейчас же отправляюсь домой, – кивнула Анна.       – Как – домой? – ее решение оказалось совершенно неожиданным. Хотя прошлой ночью она определенно чувствовала себя хорошо – Яков довольно усмехнулся – но ведь еще накануне ее преследовали недомогание и дурнота, и ему казалось, что ей нужно еще хотя бы денек побыть в доме родителей под присмотром матери и Прасковьи. – Что ты будешь там делать одна? Я, по всей вероятности, снова вернусь поздно.       – Как это что? – обиделась Анна. – Позову Машу – дочку дворника и мы сделаем уборку, схожу на рынок – у нас же совершенно нечего есть, да мало ли что... – и тоном Марии Тимофеевны добавила: – Я совершенно запустила домашнее хозяйство. Штольман весело рассмеялся, а Анна прихватила оладушку, положила в тарелку и старательно разделила на две части, потом обмакнула одну из них в сметану, сморщилась и положила обратно.       – Аня, а как ты себя чувствуешь? – заметив ее манипуляции, произнес Яков и почему-то затаил дыхание в ожидании ответа.       – Хорошо, – удивленно ответила та и подозрительно посмотрела на мужа: – Почему ты спрашиваешь?       – Ты ничего не ешь, – кивнул на растерзанный оладушек Яков, который почему-то чувствовал себя немного разочарованным.       – Аппетита нет, – пожала плечами Анна, отодвинула тарелку и посмотрела в окно: – Снова жара.       Она помешала чай, положила ложечку на блюдце и с удовольствием сделала несколько глотков ароматного чаю.       – Прямо сейчас с тобой и поеду, – решительно сказала она, поднялась из-за стола и отправилась на кухню, попросить Прасковью, что бы та сообщила об ее отъезде родителям, когда те проснутся. Прасковья всплеснула руками и бросилась собирать в корзинку пирожки, вареные яйца, запеченную в печи курицу и картофель и прочие вкусности.       Якову Платоновичу сначала пришлось загрузить в пролетку извозчика две тяжелые корзины с разнообразной снедью, которой по его расчетам должно было хватить на роту солдат, и только потом помочь забраться в нее Анне Викторовне. Извозчик довез его до управления, а сам покатил дальше к их с Анной дому. Прощаясь, Штольман строго-настрого наказал жене ни в коем случае не поднимать корзины на второй этаж самой, а обратиться за помощью к дворнику. О том чтобы выгрузить их из пролетки он договорился с извозчиком еще раньше.       Войдя в управление, Яков Платонович обнаружил, что там царит полнейший хаос. Оказывается, Алексей Иванович Брюхов, вернувшийся домой ранним утром, узнав последние новости, немедленно явился в полицию. Николай Васильевич, услышав о посетителе немедленно заперся в своем кабинете и приказал дежурному никого к нему не пускать, сказавшись тем, что занят неотложными делами государственной важности. Вследствие этого, Брюхов раненным медведем метался по кабинету Штольмана и требовал от перепуганного Коробейникова то немедленно предъявить ему на опознание найденное накануне тело, то выдать для расправы предполагаемого убийцу. Антон Андреевич Христом Богом просил его успокоиться и дождаться Якова Платоновича, но Брюхов успокаиваться не желал и даже попытался прорваться в арестантскую. Хорошо, что двое дюжих городовых во главе с дежурным стояли насмерть и бесчинств не допустили.       Первым делом Штольман привел в чувство безутешного отца, пригрозив ему арестом за чинимые в городском полицейском управлении беспорядки. Когда тому все-таки удалось опомниться и начать мыслить более-менее здраво, он немедленно отправил его с Коробейниковым и двумя городовыми – на случай еще одного приступа горя или гнева – к доктору Милцу для проведения официального опознания. Кроме того, самого Якова очень интересовали результаты экспертизы, хотя бы предварительные, о причине смерти девушки и он попросил Антона Андреевича поторопить Александра Францевича, чего никогда не делал прежде.       Когда же, наконец, господин Брюхов уехал и все оставшиеся в управлении вздохнули с облегчением, Яков велел привести ему в кабинет едва избежавшего расправы подозреваемого, решив, что сейчас самое время для откровенного разговора. Услышав, что Алексей Иванович таки покинул управление, Николай Васильевич снял со своего кабинета осадное положение и пожелал принять участие в допросе "душегуба".       Едва оказавшись в кабинете белокурый "Аполлон" с перекошенным от испуга лицом бухнулся на колени и истово крестясь поведал, что Марию Алексеевну не убивал. Ожидавшие чистосердечного признания полицмейстер с начальником сыскного отдела удивленно переглянулись. Василия усадили на стул и Яков Платонович начал допрос. Подозреваемый охотно рассказал о своих взаимоотношениях с супругой хозяина, причем из его слов выходило, что отказаться от ее настойчивого предложения он просто не мог. "Эх, ты! Прелюбодей несчастный!" – брезгливо скривился Николай Васильевич, который очень серьезно относился к вопросам семьи и брака. Однако, Яков Платонович, припоминая вчерашний разговор с тестем, был склонен подозреваемому верить. Выяснив все, что касалось супружеской измены Анастасии Львовны, Яков перешел к вопросам, непосредственно касающимся того дня, когда исчезла Мария Алексеевна.       – В ту ночь хозяин был в отъезде, – начал свой рассказ немного успокоившийся Василий, который понял, что прямо сейчас его господину Брюхову не отдадут, – так она – стерва ненасытная – всю ночь меня не отпускала...       – Но-но! – прикрикнул на него полицмейстер, – повежливее – все-таки о своей хозяйке говоришь!       – А как говорить, когда так оно и есть? – обиделся подозреваемый и продолжил: – А потом еще и утром меня в спальню позвала...       – В супружеской спальне... – воздев глаза к небу произнес Николай Васильевич и брезгливо сплюнул.       – А вот и не в супружеской, – снова расстроился Василий, – у хозяина своя спальня имеется на другой половине дома, – и подумав добавил, – и не мудрено – кто ж ее каждую ночь-то выдержит?..       Полицмейстер хотел еще что-то сказать и даже для этого встал из-за стола, но Штольман, останавливая его, миролюбиво произнес:       – Николай Васильевич, пожалуйста... Трегубов посмотрел на Якова и сел, так и не сказав не слова.       – В общем, не знаю, как так вышло, но дверь оказалась не заперта и распахнулась, когда мы...– Василий замялся, не зная как сказать.       – Когда вы были в пикантной ситуации, – помог ему Штольман. – Дальше?       – Вот-вот! Именно в ней... А дальше Мария Алексеевна оказалась за дверью, будто нарочно там стояла, – продолжил Щипачев, – охнула, рот руками зажала – пунцовая вся и бежать... Ну, хозяйка говорит: Давай, мол, за ней – поговори, напугай, что хошь делай, только чтоб она отцу ничего не сказала – ей ведь уезжать на другой день надо было, ну, а потом, мол, что-нибудь придумаем...       – Ну, а ты так сразу и побежал? – с издевкой уточнил полицмейстер.       – Побежал, – пожал плечами Василий и добавил: – Куда деваться-то? Мне-то ведь тоже не поздоровилось бы, узнай хозяин о наших... Побежал, а она сначала в комнате своей закрылась – меня тут кликнули – надо было дров на кухню принести. Пока ходил – она шляпку надела и через заднюю калитку – в проулок. Выбегаю – а ее и след простыл... Побежал в парк – она со Стешкой обычно туда гулять ходила, а Стешку в тот день хозяйка нарочно на кухню отправила. Смотрю – и правда женская фигура вдалеке мелькает – ну, я за ней! Бегу, а сам думаю – чего я ей скажу-то?..       – Ну, да! – кивнул Николай Васильевич, – думал-думал – ничего не придумал и решил убить... Душегубец!       – Да вот вам крест, – снова размашисто перекрестился Щипачев, – не убивал!       – Ладно божиться-то, – прервал его Штольман, – рассказывай что дальше было!       – Решил, что упаду в ноги – буду просить не рассказывать батюшке про меня – мне ведь деваться-то некуда было... Вот, думаю, все так и расскажу.       – Ну, ты уж из себя жертву-то не строй, – поморщился Штольман, – дальше давай.       – А дальше заплутал я – одна тропинка, другая – куда бежать? Бегал-бегал, хотел уж домой возвращаться, а она тут и лежит...       – Где именно лежит? – насторожился Штольман, – показать сможешь?       – Да там и лежит, возле зарослей боярышника – там ведь вы ее нашли? – Василий затравленно посмотрел на полицейских.       – Допустим, – кивнул Яков Платонович, – что потом было?       – Ну что? – пожал плечами подозреваемый. – Я – к ней, может, думаю, барышня чувств-с лишилась от переживаний, – и махнул рукой, – какой там, кровищи вокруг, голова набок...       – Ну, а ты?       – А что я? Напугался, конечно – побежал домой – там как раз завтракать собираются...       – Что?! – изумился Штольман. – Как – завтракать? Сколько времени было?       – Про это не знаю, – сокрушенно помотал головой Василий, – это мне ни к чему...       – Ладно, рассказывай дальше, – кивнул Яков.       – Пойду я, – поднимаясь тихо произнес полицмейстер. – Вы уж тут сами, – и презрительно взглянул на подозреваемого: – Душегубец!       Тот было снова вскочил, но Яков, чтобы не выслушивать пустые клятвы еще раз, остановил его окриком:       – А, ну, сядь! Давай дальше.       – Хозяйка была в своей комнате – видно, к завтраку переодевалась, – продолжил Василий, – я – к ней: так, мол, и так... А она говорит, что все теперь на меня подумают – я же за ней побежал... Но есть выход – надо спрятать тело, а всем сказать, что Мария Алексеевна де убежала...       – И ты пошел прятать тело? – уточнил Штольман.       – Пошел, только не сразу – сначала она велела кофр этот куда-нибудь убрать, – сказал Щипачев и добавил: – Пока все на кухне завтракали я его перетащил в свою комнату и под кровать спрятал – она у меня высокая, с сеткой – его бы там никто искать не стал; потом на кухне дела были, ну а потом взял топор и пошел обратно в парк...       – Анастасия Львовна была с тобой? – спросил Штольман.       – Нет, – мотнул головой Василий, – а почему Вы спросили?       – Да, так, – продолжай! – махнул рукой Яков.       – Я пока шел, решил, что места лучше, чем в тех зарослях не найти, – продолжил подозреваемый, – никто туда не полезет, а если запах появится – решат, что зверь какой сдох...       – А кофр?       – А кофр я ночью вынес – хозяйка велела от него избавиться, – ответил Щипачев, – подумал, пусть вместо гроба будет – не по-божески это, если покойницу зверье терзать станет...       Закончив рассказ белокурый "Аполлон" повесил голову и замолчал. Яков Платонович взглянул на стоящие на камине часы и приказал дежурному отправить его обратно в арестантскую. По его расчетам с минуты на минуту в управление должны были вернуться с опознания Брюхов с Коробейниковым и ему совсем не хотелось, чтобы они встретились в его кабинете с подозреваемым.       Анна Викторовна добралась до дома благополучно. Извозчик, как и обещал помог ей выбраться из пролетки, донес корзины до парадной, а дворник, который все еще находился под впечатлением от визитов Прасковьи, безропотно поднял их на второй этаж и даже дотащил до кухонного стола. Он пообещал прислать дочь через два часа и откланялся. Анна Викторовна открыла все окна – в квартире было ужасно жарко и душно, потом пошла в спальню, которая вдруг показалась ей крошечной и переоделась в домашнее платье. Сразу почувствовав себя лучше – корсет превращался для женщины в неразрешимую проблему, она разобрала корзины с едой и, несмотря на жару, затопила печку, налила в чайник свежей воды и села ждать, пока она закипит. Немного подумала и неожиданно поняла, что страшно голодна – утром она ограничилась только чашкой чаю. Она поставила на накрытый скатертью стол блюдо с пирогами, прикрытое белоснежной салфеткой и с удовольствием съела пирожок, отметив про себя, что Прасковьины пироги с капустой прекрасны в любую погоду.       Наконец-то дождавшись, когда закипит чайник, Анна Викторовна заварила чай. Потом взяла тряпку и самолично протерла скопившуюся за время ее отсутствия пыль. Маша – пышнотелая дочь дворника - явилась через час со старым деревянным ведерком и тряпкой. Перво-наперво она поснимала с пола все коврики и утащила их на задний двор – выбивать, вернулась через полчаса с чистыми, сложила их в прихожей и, подоткнув подол, принялась мыть полы. Анна забралась с ногами на диван, дожидаться, когда деревянный пол подсохнет, а Маша вернет на место чистые коврики и, забрав с собой ведерко и тряпку, отбудет восвояси. Едва за девушкой закрылась дверь, как "комодные" часы пробили полдень.       Решив, что раз уж Прасковья избавила ее от необходимости стоять в такой зной у горячей печки, за что она была ей безусловно очень благодарна, то ей необходимо немедленно разобрать их с Яковом гардероб и отправить требующие стирки, чистки или починки вещи прачке. Надо сказать, что вещей оказалось не так уж и много. Большая часть ее платьев, как и почти все громоздкие зимние и осенние вещи, все еще оставалась в родительском доме – места в квартирке было не особенно много, поэтому Анна Викторовна перевозила их постепенно по мере необходимости. Яков Платонович, привычный к кочевой жизни, тоже большого гардероба не имел, но все его вещи отличались отменным качеством и были пошиты у известных и дорогих портных – собственно говоря, на это умение просто, но в тоже время изысканно одеваться, которое так отличало его от местного простоватого общества, она обратила внимание еще при их первом знакомстве. Анна Викторовна неторопливо перебирала вещи, хранящие запах любимого человека, и мечтательно улыбалась...       Неожиданно, она нащупала что-то во внутреннем кармане одного из сюртуков – это был небольшой конверт, который оказался незапечатанным. Из него выпали две одинаковые фотокарточки – на обеих была изображена она сама, испуганно прижимающая к груди букет полевых ромашек в сбитой набок шляпке и с растрепанными волосами. Анна Викторовна пришла в ужас. С трудом поборов в себе почти непреодолимое желание немедленно порвать обе карточки на мелкие кусочки, которые затем сжечь в печи, а пепел развеять по ветру, она присела на диван, продолжая их рассматривать – теперь ей стало казаться, что кроме всего прочего, один ее глаз больше другого. Надо сказать, она совершенно забыла про этот фотоснимок, который Яков Платонович сделал пару недель назад, когда возил ее на прогулку. Сам он, должно быть, не стал о нем упоминать, понимая, как ужасно она получилась. Анна вздохнула и положила обе карточки обратно в конверт, а конверт – в книжный шкаф со стеклянными дверцами, решив, что, возможно, Яков Платонович и сам будет рад забыть об этих фотографиях. Собственно говоря, Анна Викторовна так и думала, что ничего хорошего из этой затеи с фотографированием посреди поля, где даже зеркала нет, не получится. Она прекрасно помнила, как ходила с родителями в фотосалон после окончания гимназии. Они с матерью начали готовиться к этому событию за несколько дней: Мария Тимофеевна заставила ее перемерить всю имеющуюся в шкафу одежду, пригласила парикмахера, который все утро провозился с ее прической. В салоне, где их ждали, важный фотограф заставил ее присесть в кресло полубоком к фотографическому аппарату и надолго замереть, глядя в угол комнаты, где болтались обрывки паутины. Этот фотоснимок в красивой резной деревянной раме, где она получилась такой серьезной и взрослой, и который ей очень нравился, с тех пор всегда стоял в комнате родителей.       Спрятав конверт, Анна Викторовна подумала, что они с Яковом непременно должны пойти к тому очаровательному старичку-фотографу – Семену Осиповичу, который предлагал им сделать семейный портрет. Среди множества подарков, которые они получили от ее родителей и дядюшки, был большой бархатный альбом со специальными прорезями на картонных листах, куда нужно было вставлять за уголки фотоснимки или открытки. Помнится, она распаковала его и сразу же решила, что на первой странице будет их семейная фотография, где они только вдвоем. Ну не ставить же на первую страницу такого замечательного альбома снимок, где она больше всего похожа на выглядывающую из клумбы перепуганную болонку...       Внезапно Анна Викторовна вспомнила, что все еще не закончила с одеждой и, тяжело вздохнув, вернулась к шкафу в прихожей, а потом постепенно добралась и до шкафа, стоящего в их спальне.       Надо сказать, что платьев, сорочек, сюртуков и брюк, не считая нижнего белья, требующих чистки или стирки, образовалась внушительная кипа, точнее, две кипы, которые заняли оба стула – их она специально принесла из кухни. Взглянув на них оценивающим взглядом, Анна Викторовна решила, что нужно пригласить прачку домой, и лучше с помощницей, чтобы они смогли забрать все за один раз – как нести все эти вещи самой, она не представляла...       Коробейников вернулся в управление только спустя час после того, как Штольман закончил допрос Василия Щипачева, причем Алексея Ивановича с ним не было. Оказывается, при виде тела дочери ему сделалось так плохо, что Александру Францевичу даже пришлось сделать ему успокоительный укол и настоятельно посоветовать Антону Андреевичу отвезти несчастного отца домой, чтобы тот мог лечь в постель. Коробейникову ничего не оставалось, как последовать рекомендации доктора. Но были и другие новости: доктор Милц не мог определить точное время смерти – единственное, что он мог сказать, это то, что тело находилось в этом кожаном кофре почти с самого момента смерти – на его стенках можно было проследить все стадии разложения. Кроме того, ему удалось определить причину смерти девушки, хотя, учитывая состояние тела, это было непросто. Доктор считал, что сначала убитой проломили череп, нанеся удар по затылку каким-то тяжелым металлическим предметом – предположительно обухом топора, но умерла она от того, что ее рубанули, должно быть, тем же самым топором по шее. Удар получился недостаточно сильным, чтобы отрубить голову, но достаточный, чтобы, перерубив сонную артерию, топор повредил позвоночник.       – Сонную артерию? – переспросил Штольман.       – Именно, – кивнул Коробейников.       – А учитывая то, что девушка еще была жива и ее сердце билось... – произнес Яков Платонович.       – ... То, как только убийца вынул из раны лезвие – кровь из сонной артерии должна была ударить фонтаном, – подтвердил Коробейников и добавил: – Александр Францевич так и сказал.       – То есть, на одежде убийцы должны быть следы крови, правильно? – спросил Штольман и не дожидаясь ответа Коробейникова произнес: – Нам срочно нужен обыск в доме Брюхова.       – Яков Платонович, но ведь прошло больше месяца, – удивился Антон Андреевич, – за это время убийца мог одежду отчистить, выбросить, да сжечь, наконец... Не настолько же глуп этот Щипачев, чтобы хранить у себя такую улику.       – Во-первых, отчистить кровь совсем непросто, – покачал головой Яков, – кстати, надо спросить прачку в доме Брюховых, не обращался ли кто к ней с такой просьбой, – он немного помолчал и продолжил: – во-вторых, была середина мая и печи уже не топили – не мог же он прийти на кухню и при всем честном народе сжигать одежду, к тому же, подозреваемый Щипачев клянется, что девушку не убивал, – заявил Штольман и добавил: – и я склонен ему верить.       – Как? – изумился Антон Андреевич. – Но ведь все сходится: Щипачева видели выходящим со двора вслед за Марией с топором в руках, и убили ее топором...       – Да, нет, Антон Андреевич, – покачал головой Штольман, – как раз ничего у нас с Вами не сходится... Во-первых, неизвестно тем ли топором убили девушку, что был в руках Василия; а во-вторых – почитайте-ка протокол его допроса.       Штольман подал Коробейникову несколько страниц, исписанных ровным убористым почерком нового писаря с недавних пор принятого на службу в управление. Тот разложил их перед собой и погрузился в чтение. Спустя несколько минут он поднял глаза и посмотрел на своего начальника:       – Но ведь тогда получается...       – Вот именно, – кивнул Яков, – получается, что когда прачка видела Машу Брюхову выходящей за калитку, та была уже часа два, как мертва... Вам не кажется это странным?       – Да уж, едва ли кто-то мог видеть умершего два часа назад человека идущим на прогулку в парк, – задумчиво произнес Коробейников и добавил: – Ну, кроме Анны Викторовны, конечно...       Однако, увидев каким взглядом его наградил начальник, осекся и прошептал:       – Простите...       Он немного помолчал и задумчиво произнес:       – И снова прачка – кстати говоря, если бы она была убийцей, то могла бы легко и незаметно избавиться от следов крови на своей одежде, а заодно, подставить Щипачева, сказав, что видела его выходящим следом за Машей в час дня...       – И зачем же ей убивать дочь своего хозяина? – Штольман с интересом посмотрел на помощника – Антон Андреевич все еще не преодолел в себе страсть придумывать самые невероятные версии расследуемых преступления.       – Не знаю, – пожал плечами Антон Андреевич и с надеждой посмотрел на Якова: – а может быть Щипачев врет?       – Зачем? И в чем? – удивился Яков и покачал головой: – Он ведь не отрицает, что нашел тело и спрятал его в том месте, где оно и было обнаружено.       – Вот именно! – обрадовался Коробейников и бросился объяснять: – А если все было так, как говорит прачка? Тогда выходит, что он выходил из дома не дважды, а только один раз; он не находил тело утром и, значит, девушка в час дня была еще жива, а он пошел за ней с топором, убил и спрятал тело, ну а уже ночью переложил его в кофр.       – Ладно, Антон Андреевич, хватит рассуждать, – сказал Штольман поднимаясь, – я пойду сообщу Николаю Васильевичу, что мы отправляемся в дом Брюхова для проведения обыска, а Вы соберите команду посообразительней – дом немаленький... Ульяшин – обязательно.       Антон Андреевич вздохнул, он был уверен, что господин Трегубов не разрешит Якову Платоновичу проводить обыск в доме "уважаемого человека". Однако Штольман вернулся буквально через несколько минут и сообщил, что разрешение получено и можно ехать.       – Как же Вам это удалось? – удивился Коробейников. – Я был уверен, что Николай Васильевич не позволит нам беспокоить обыском и без того несчастного человека.       – Честно сказал, для того чтобы подтвердить виновность подозреваемого нам нужны улики, – усмехнулся Штольман, – просто не стал тревожить Николая Васильевича мыслью, что, может статься, убийца вовсе не Васька Щипачев.       – Неужели Вы всерьез так думаете?       – Сейчас не имеет значения, что я думаю, – покачал головой Яков Платонович, – нам нужно любое материальное свидетельство, которое либо подтвердит, либо опровергнет мою версию...       Как и подозревал Яков Платонович, Анастасия Львовна встретила полицейских в штыки. Наверное, они так и топтались бы на пороге дома невесть сколько времени, если бы на шум в прихожей не вышел поддерживаемый под руку камердинером сам хозяин дома, за несколько последних часов постаревший лет на десять. Он вполголоса заявил своей супруге, что если та еще раз попытается помешать полиции искать убийцу его дочери, то он будет вынужден приказать слугам запереть ее в конюшне, что те с удовольствием и сделают. Когда оскорбленная до глубины души Анастасия Львовна наконец удалилась, он дал Штольману разрешение делать в его доме все что угодно, лишь бы найти доказательства, подтверждающие вину Щипачева. Яков Платонович подозрительно посмотрел на Брюхова и все-таки осторожно уточнил, имеет ли тот желание наказать настоящего преступника или хочет свести какие-то личные счеты с означенным Щипачевым. Алексей Иванович изумленно взглянул на сыщика, на краткий миг снова становясь самим собой, и задумался. Должно быть, мысль, что убийцей может оказаться кто-то другой пока еще не приходила ему в голову, и твердо сказал, что желает увидеть убийцу своей дочери на виселице, кем бы он... или она не оказались. После этого силы его окончательно оставили и он пошатываясь, с помощью суетящегося вокруг, охающего и причитающего камердинера, побрел в свою комнату.       Первым делом Яков Платонович приказал собрать все имеющиеся в доме топоры, колуны и топорики, включая кухонные, и отправить их на экспертизу, которая должна была указать на орудие убийства. Едва ли это что-то давало следствию – как подозревал Штольман на деревянной рукоятке вряд ли можно было обнаружить отпечатки убийцы, учитывая, что прошло больше месяца, топор наверняка отмыли, да и пользоваться любым из них мог каждый человек в доме – но попытаться все же следовало. Когда пролетка груженая десятком топоров всех размеров и назначений отбыла к доктору Милцу, городовые разбившись на три команды начали обыск.       Яков Платонович с двумя полицейскими приступил к осмотру господских комнат, Антон Андреевич возглавил команду, которая должна была обыскать комнаты прислуги, а Ульяшин со своими товарищами начал обследовать хозяйственные помещения и постройки. Всю прислугу собрали на первом этаже в большой гостиной, откуда было велено никого не выпускать – дубовые распашные двери замкнули на ключ и приставили к ним молчаливого Синельникова, который после вчерашней попытки ареста Васьки Щипачева совсем не горел желанием еще раз встретиться с хозяйкой дома.       Анна Викторовна прямо в домашнем платье спустилась в дворницкую и велела пригласить к ней прачку с помощницей. Потом вернулась домой и в ожидании приглашенных решила пообедать. Она вынула из шкафа курицу запеченную с картошкой, аккуратно развернула вощеную бумагу, в которую та была упакована, и осторожно принюхалась. Дивный аромат французских трав, которые Мария Тимофеевна вместе с Прасковьей уже третий год выращивали на грядке возле кухни, никого не мог оставить равнодушным – не оставил и Анну, которая немедленно почувствовала подступающий к горлу ком. Зажав рот рукой, она бросилась в ванную...       – Да что же это такое? – прошептала побледневшая и измученная Анна Викторовна, через несколько минут выходя из ванной комнаты. Жара в Затонске стояла уже около двух недель, пора бы уже к ней приспособиться, а ей казалось, что становится только хуже... Отсутствие аппетита и легкая дурнота по утрам, головокружения... теперь еще и это. Пронзившая Анну догадка заставила ее замереть на месте:       – Не может быть... – прошептала она, чувствуя выступившую на лбу испарину. Женщина несколько раз глубоко вздохнула и осторожно опустилась в кресло, стоящее в гостиной – пойти на кухню и убрать в шкаф все еще лежащую на столе курицу она пока не могла, опасаясь нового приступа дурноты.       – Отсутствие аппетита и легкая дурнота по утрам, головокружения и... именно такая реакция на запахи, – тихо повторила Анна и покачала головой: – Как же я не догадалась? И "эти дни" все не наступают...       Анна Викторовна задумалась, пытаясь сообразить, когда же она в последний раз испытывала эти чисто женские неприятности, которые обычно стыдливо называют "эти дни", и никак не могла вспомнить. Зато, она отлично помнила, как растерялась, когда это произошло с ней недели через две после замужества. Тогда она весь день промучилась, пытаясь придумать, как сказать об этом Якову – она ужасно, чуть не до слез, смущалась, не представляя, как заговорить с мужчиной, даже таким близким и любимым, о таких интимных вещах. Слава Богу, что ее муж был лучшим сыщиком на свете – он обо всем догадался без слов. Едва она, выйдя из ванной комнаты, осторожно легла в постель, он обнял ее, тихонько поцеловал в щеку и пожелал спокойной ночи, а через несколько минут она услышала его спокойное, ровное дыхание – Яков Платонович спал. То же самое было и второй раз, но вот когда он был этот "второй раз" – вспомнить она никак не могла. И все-таки сейчас ей казалось, что с тех пор прошло уж никак не меньше месяца. Анна вздохнула и беспомощно посмотрела по сторонам. Конечно, теперь она страшно жалела, что, занятая своими любовными переживаниями, пропустила мимо ушей наставления мамы и тетушки Липы, которые всю последнюю неделю перед их с Яковом Платоновичем венчанием, твердили ей о том, что она должна непременно отмечать "эти дни" в календаре и сразу же обратиться к доктору, если вдруг почувствует, что что-то не так. А она, бестолковая, все чувствовала и ничегошеньки не поняла!.. Анна Викторовна досадливо поморщилась – теперь ей стали понятны и проблемы с корсетом и болезненная чувствительность груди. Надо сказать, она всегда считала себя девушкой разумной, образованной и прогрессивной и конечно же знала, как и отчего появляются дети – но почему-то ей казалось, что это не могло произойти так скоро. Сама она родилась только через пять лет после того, как ее родители поженились, и думала, что также будет и с ней. Чувствуя, как колотится сердце, Анна Викторовна, сжала виски руками – кажется, она растерялась. Что же ей делать? Она вдруг подумала, что совершенно не представляет, как к этому известию отнесется Яков – они никогда не говорили на эту тему, больше того, она совершенно не представляла, как он вообще относится к детям. Она лишь один раз видела, как он общался с ребенком – это был мальчик-сирота Ваня, которого Антонина Марковна Бенцианова приняла за дух своего покойного сына Петруши – тогда Яков Платонович сделал все, чтобы сначала спасти мальчика из цепких лап преступников, которые пытались использовать его в своих целях, а потом помочь Антонине Марковне оформить над ним опекунство. Но ведь он был полицейским и не мог поступить иначе. Анна снова вздохнула... Но что же все-таки делать? Рассказать Якову? А если она ошибается и все эти симптомы на самом деле вызваны жарой, которая продолжается уже около двух недель? Нет, она ничего ему не скажет до тех пор, пока не будет совершенно уверена в том, что ждет ребенка... Анна судорожно вздохнула, стараясь привыкнуть к этой мысли, и неуверенно улыбнулась... Может быть, посоветоваться с Марией Тимофеевной? Однако, эту мысль Анна отвергла сразу – мама не удержится и все расскажет отцу, тот обязательно поделится новостью с братом, ну а Петр Иванович безусловно не утерпит и все сообщит Якову Платоновичу – они же друзья! Нет, о том, что станет отцом, Яков должен узнать первым – в этом она была совершенно уверена. Похоже, единственный, кто мог ей помочь в этой ситуации, это доктор Милц. Приняв решение, Анна Викторовна вздохнула, осторожно погладила свой живот и улыбнулась...       Женское платье с засохшими бурыми пятнами на груди, рукавах и даже на подоле обнаружилось в комнате хозяйки – Анастасии Львовны в сундуке, завернутое в старый пододеяльник. Пятна выглядели размытыми, словно кто-то безуспешно старался от них избавиться. Сама госпожа Брюхова, которая до этого мужественно держала оборону запершись в своей комнате, была вынуждена сдаться, как только к комнате подошел ее муж и пригрозил взломать дверь. Оказавшись в комнате супруги Алексей Иванович устало сел в кресло, решив, что хочет самолично дождаться результатов обыска. Должно быть, именно присутствие мужа сделало бесполезными попытки Анастасии Львовны отрицать очевидное – увидев окровавленное платье, он, кажется, даже не удивился, а посмотрел на нее и покачал головой:       – Как же я Вас проглядел? Мне ведь все твердили про любовников, а я все не верил... Ну, а Маша-то чем Вам помешала?       – А нечего было Вашей Маше нос совать не в свое дело – ей все не терпелось от меня избавиться, – произнесла женщина, и, заставив Якова подивиться прозвучавшей в ее словах жестокости столь неожиданной в этой красивой женщине, добавила: – Сидела бы тихо – была бы жива...       Алексей Иванович попытался подняться – то ли хотел ее ударить, то ли просто не мог больше оставаться с ней в одной комнате – но сейчас же схватился за сердце и медленно опустился обратно в кресло:       – Уберите ее из моего дома, – прошептал он.       Немедленно послали за доктором, а самому Алексею Ивановичу помогли дойти до спальни и уложили в постель.       Забрать пришлось не только Анастасию Львовну, но и ее дочь, в комнате которой обнаружились вещи Марии Алексеевны – их опознала зареванная Стешка – именно эти вещи она собрала своей хозяйке, готовясь к ее отъезду. На удивленный вопрос Штольмана: "Зачем?" шестнадцатилетняя Вера пожала плечами – они же Машке все равно больше не понадобятся. Оказывается девушка подслушала разговор своей матери и ее любовника, когда Щипачев сообщил Анастасии Львовне о том, что нашел тело Маши. Кроме того, там же в вещах Веры нашлась и стопка казначейских билетов, пропавших из кабинета Брюхова. На вопросительный взгляд Штольмана девушка как ни в чем не бывало объяснила, что раз Машка пропала, то все на нее и подумают... Яков Платонович только головой покачал, дивясь царящим в доме купца Брюхова нравам и искренне сочувствуя ему самому. Взяв с Веры письменные объяснения прямо в доме, он все-таки решил забрать ее в арестантскую – к самому убийству она отношения не имела, однако скрыла от полиции факт смерти Марии Алексеевны, да и пропавшие из кабинета деньги были найдены у нее, да она и сама не отрицала факт кражи. К тому же Яков Платонович сомневался, что Алексей Иванович захочет видеть ее в своем доме, а больше шестнадцатилетней девушке пока пойти было некуда.       В итоге, Яков Платонович вместе с задержанными отправился в управление, поручив в свете вновь открывшихся обстоятельств Коробейникову с Ульяшиным еще раз опросить прислугу: прачка, увидев залитое кровью платье, вспомнила, что хозяйка расспрашивала ее о том, чем можно свести кровь с одежды; к тому же она неожиданно поняла, что не видела лица женщины, выходящей из калитки в тот день – на ней была плащ-накидка Марии Алексеевны с капюшоном из золотистой парчи, вот она и подумала, что это Маша.       Войдя в кабинет, Яков Платонович указал Анастасии Львовне на стул перед своим столом:       – Да Вы присаживайтесь...       Женщина с любопытством посмотрела по сторонам и послушно присела, привычно повернувшись к пустующему пока стулу так, чтобы ее vis-a-vis мог видеть и глубокий вырез на груди; и завиток волос на тонкой шее, будто ненароком выбившихся из безупречной прически; и руки ниже локтя, там, где они оставались открытыми.       Яков Платонович сел за стол и с интересом посмотрел на подозреваемую:       – Рассказывайте, Анастасия Львовна...       – Ну, как я понимаю, Васька уже и так все рассказал, – протянула женщина на четверть вершка приподняв свои прекрасные плечи.       – Он не сказал, что Марию убили Вы, – усмехнулся Яков, – мне показалось, что он об этом даже не догадывается.       – Разумеется, не догадывается, – немного раздраженно произнесла женщина, – неужели Вы думаете, я стала бы посвящать его в подробности?       – Действительно, – саркастически кивнул Штольман и добавил: – Я Вас слушаю.       – С какого момента рассказывать? – скучая, спросила Анастасия Львовна.       – С того момента, как Вы отправили за Машей Вашего любовника Щипачева, – сказал Яков.       – Отправила, – кивнула женщина, – а сама решила проследить – этот тюфяк только в постели хорош, так-то от него проку немного... Иду я по двору, а тут, как на грех, топорик у заднего крыльца лежит – как там оказался? – вновь пожала плечами Анастасия, – ну я его и взяла...       – То есть, выходя вслед за Марией, Вы имели намерение ее убить? – уточнил Яков.       Дверь тихонько приоткрылась, и в кабинет осторожно вошел полицмейстер.       – Поприсутствую, Яков Платонович? – спросил он и махнул рукой поднявшемуся со стула Штольману.       – Извольте, Николай Васильевич, – кивнул тот, присаживаясь, – милости прошу.       Полицмейстер осторожно присел на стул возле самовара и с интересом посмотрел на госпожу Брюхову, о которой, похоже, был наслышан. Та скользнула по нему равнодушным взглядом, очевидно, не нашла для себя ничего интересного и снова повернулась к Штольману.       – Имела-имела, – ответила она на вопрос, который Яков задал раньше, – а что было делать? Машка только и ждала удобного случая, чтобы вытурить меня из дома, а куда мне идти?       – Может быть, не надо было молодого любовника заводить? – ехидно поинтересовался полицмейстер, которого вернувшиеся вместе со Штольманом полицейские уже успели ввести в курс проведенного расследования.       Брюхова смерила его презрительным взглядом, и не удостоив ответом, посмотрела на Штольмана.       – И была права, – продолжила она свой рассказ, – пока Васька бегал по парку, я незаметно подошла к ней сзади и ударила обухом топорика по голове. Но она оказалась удивительно живучей, и мне пришлось ударить ее еще раз...       – Вы почти отрубили ей голову, – произнес Штольман, глядя на женщину.       Та пожала плечами и продолжила:       – Топорик застрял, пришлось дернуть как следует – кровь фонтаном ударила, хорошо, что я в черной накидке была, а то как домой-то возвращаться?.. Спряталась я неподалеку, а тут и Васька наконец явился – напугался, да с перепугу-то и рванул в другую сторону... Ну, думаю, пусть побегает, а сама – скорее домой! Проскользнула потихоньку в свою комнату, даже переодеться успела, тут как раз Василий пришел – зеленый от страха. Я ему и сказала...       – Что все подумают, что убийца – он, – кивнул Яков.       – Ну, да, а он – дурачок поверил, – согласилась женщина, – говорю, прячь тело – тогда сделаем так, чтобы все решили, что Машка сбежала; ну и кофр спрячь – не могла же она совсем без вещей из дома уйти?       – А сами снова решили проследить за тем, как Щипачев выполнит Ваше поручение? – уточнил Штольман.       – Я ждала-ждала, а он все не идет, – продолжила рассказ госпожа Брюхова, – нет, думаю, так дело не пойдет – надо посмотреть, что там с Машкой происходит – вдруг, да найдет ее кто? Что тогда?.. Выглянула в окно, смотрю, там прачка белье вешает – никак мимо нее незаметно не проскочишь; я пошла в Машкину комнату, взяла ее накидку из парчи, лицо прикрыла капюшоном и – за калитку...       Анастасия Львовна замолчала то ли вспоминая; то ли размышляя, что еще рассказать.       – Что было дальше? – поторопил ее Штольман – часы на камине показывали почти восемь часов, а Анна Викторовна одна–одинешенька ждала его в их маленькой квартирке.       – Дальше? – переспросила женщина и продолжила: – Машка была там же, где я ее и оставила – только мухи налетели... Я отошла в сторонку за деревья и стала ждать... Слава Богу, скоро пришел Васька и потащил тело в кусты боярышника, ну а я пошла домой. Накидку Машкину сняла и вошла в ворота – будто выходила из дома и теперь вернулась – кажется, никто не обратил внимания... А под утро Васька вынес из дома кофр.       – Когда обнаружилось, что Марии Алексеевны нет дома, Вы вспомнили, как видели ее на улице с молодым человеком, хотя, конечно же, это неправда, – кивнул Штольман, – а когда выяснилось, что из кабинета Алексея Ивановича пропали деньги – Вы подумали, что их взял Василий?       – Еще удивилась, что он оказался не так глуп, как кажется, – усмехнулась Анастасия Львовна и пожала плечами: – ошиблась... А Вера – молодец, не пропадет...       – Ну, мне кажется, что здесь все ясно, – произнес Николай Васильевич, поднимаясь, и добавил, глядя на Штольмана: – Заканчивайте, Яков Платонович.       Штольман передал госпоже Брюховой записанные с ее слов показания, которые молоденький писарь старательно занес в протокол красивым ровным почерком, и попросил прочитать и написать, все ли верно записано. Анастасия Львовна пробежала глазами текст и поставила свою подпись внизу каждого листа, потом собрала их в стопку и передала Якову.       – Что меня ждет? – спросила она, глядя на него ведьмовскими глазами, от которых хотелось спрятаться, – виселица или каторга?       – Это будет решать суд, – пожал плечами Штольман...       ...У самой двери кабинета Анастасия Львовна обернулась и, не обращая внимания на сопровождающего ее полицейского, спросила:       – Может быть, навестите узницу в застенках, Яков Платонович?       Штольман изумленно поднял на женщину глаза, полагая, что ослышался.       – Не пожалеете, – улыбнулась та, очевидно, по-своему истолковав его удивление.       – Да, нет, благодарю, – покачал головой Яков Платонович, подумав, как, должно быть, тяжело отказать этой женщине, когда она так на тебя смотрит, особенно, если дома тебя не ждет голубоглазая двадцатилетняя красавица, и усмехнулся: – боюсь, супруга этого не одобрит...       – Зря, супруге незачем все знать о своем муже, – приподняла плечи женщина и добавила: – Вы даже не представляете, от чего отказываетесь...       – Представляю, – кивнул Яков и махнул рукой остолбеневшему городовому, чтобы тот уводил арестованную, – Васька Щипачев – в арестантской, а Мария Алексеевна – в мертвецкой – не хочу оказаться в их компании.       Анастасия Львовна презрительно фыркнула и вышла из кабинета...       "Комодные" часы в гостиной пробили десять раз, когда Анне Викторовне, которая прилегла в гостиной на диване, показалось, что возле парадного остановилась пролетка. Женщина быстро села, потом вскочила на ноги – хотела подбежать к окну и посмотреть, не Яков ли это приехал – почувствовала, как у нее потемнело в глазах, и без чувств рухнула на пол...       Штольман выпрыгнул из полицейской пролетки, взглянул на распахнутое настежь окно их гостиной, в котором горело электрическое освещение, улыбнулся и шагая через две ступеньки поднялся на второй этаж. Анна Викторовна его не встречала. Решив, что она просто не слышала, как он подъехал, или уже легла отдыхать, Яков тихонько открыл дверь своим ключом и вошел в прихожую.       Лежащую на полу Анну он увидел не сразу... Чувствуя, как земля уходит из под ног, он бросился к ней, осторожно приподнял голову и позвал:       – Аня! Аня!       Женщина не реагировала, тогда он метнулся к комоду, выдвинул верхний ящик и начал лихорадочно искать маленький флакон с нюхательной солью, который хранился у них именно на такой случай. Дрожащими руками он снова приподнял ее голову и поднес его к носу. Анна пошевелилась, сморщилась и закашлялась, приходя в себя.       – Яков Платонович, – слабо улыбнулась она, – ты вернулся...       – Господи, Аня! – прижимая ее к себе выдохнул Штольман, а она снова закрыла глаза и долго слушала, как тяжелым молотом стучит в его груди сердце.       – Аня, – после недолгого молчания снова заговорил он, – так больше продолжаться не может – я сейчас же напишу Александру Францевичу и попрошу его принять тебя завтра же утром...       – Пишите, Яков Платонович, – вздохнула Анна и зарылась лицом на его груди, пряча улыбку.       Он чуть отстранил ее от себя, придерживая за плечи и заглянул в глаза, пока еще не понимая, что пугает его больше – обморок или ее удивительная сговорчивость.       Следующим утром в четверть девятого Яков Платонович нервно мерил шагами коридор земской больницы перед кабинетом доктора Милца. Прошло уже десять минут с тех пор, как Анна Викторовна вошла в него, пообещав позвать сразу, как что-либо станет ясно, и плотно притворила за собой дверь. Штольман уже начал терять терпение и всерьез подумывал о том, чтобы ворваться в кабинет доктора не дожидаясь приглашения, как дверь распахнулась и появившийся на пороге улыбающийся, как показалось Якову, доктор Милц прогудел:       – Входите, Якплатоныч...       Штольман глубоко вздохнул и шагнул в кабинет. Смущенная Анна Викторовна с разрумянившимися щеками, которая занимала один из двух стоящих перед большим письменным столом стульев, посмотрела на мужа огромными васильковыми глазами и как-то растерянно и беспомощно улыбнулась.       – Присаживайтесь, Якплатоныч, – указывая на свободный стул предложил доктор, опускаясь в свое кресло.       Штольман присел на стул, взял Анну за руку, сжал ее и вопросительно посмотрел на доктора.       – Ну, что же, не стану тянуть, – улыбнулся доктор и продолжил: – Поздравляю, Вас, Яков Платонович, скоро Вы станете отцом...       Штольман вдруг почувствовал, как отступают сомнения и волнение предыдущей ночи, когда ему так и не удалось заснуть, а где-то внутри него горячей волной разливается счастье. Он взглянул на Анну и молча склонился к ее руке...       Несмотря на то, что доктор Милц не видел никакого повода для волнения, а легкое недомогание так же как и дурноту по утрам вместе с возможной кратковременной потерей сознания назвал нормальным положением вещей, которое должно скоро пройти, однако все-таки настоятельно посоветовал не оставлять Анну Викторовну одну, хотя бы следующие несколько недель, а лучше месяцев.       Хотя и Яков Платонович, и сама Анна Викторовна уже догадывались о причине ее недомогания, известие о том, что они станут родителями, настолько ошеломило их обоих, что большую часть пути они просто молчали, держась за руки и глупо улыбаясь, пытались осмыслить произошедшее. И только в самом конце пути, когда пролетка уже катила по Царицынской улице, Яков, который очевидно решил больше никогда не выпускать ее руку из своих, все-таки пришел в себя настолько, что к нему вернулся дар речи, и ожидаемо предложил немедленно нанять Анне сиделку или помощницу, которая станет постоянно ее сопровождать. Анна Викторовна пришла в ужас от такой перспективы – ведь некоторые обстоятельства своей частной жизни, особенно касающиеся проявлений ее дара, она могла доверить только самым близким людям. Невозможно было предположить, что увидит, а, главное, поймет из увиденного посторонний человек, и как поступит с этими сведениями... Нет, это было совершенно невозможно!       К сожалению, пролетка уже остановилась перед калиткой дома Мироновых и разговор пришлось отложить на вечер. Яков Платонович проводил жену до дверей, с трудом заставил себя отпустить ее руку и, попросив предупредить Виктора Ивановича о том, что хочет с ним поговорить сегодня вечером, помчался на службу – ему еще предстояло закончить дело об убийстве Марии Брюховой и подготовить его для передачи в суд.       По дороге в управление полиции Штольман размышлял о том, что ему сказала Анна, и, подумав, согласился с ее доводами. Тогда, с его точки зрения, оставался только один вариант развития событий – они принимают предложение Виктора Ивановича пожить в доме Мироновых. Честно говоря, он уже обдумывал такую возможность, когда боясь пошевелиться, чтобы не потревожить спящую Анну Викторовну, которая после обморока была все еще слаба и выпив чашку чаю сразу же легла спать, всю ночь прислушивался к ее спокойному, ровному дыханию.       Без сомнения Яков Платонович в полной мере осознавал, как непросто ему будет ужиться под одной крышей с Марией Тимофеевной, которая, кажется, до сих пор не смирилась с выбором дочери. С другой стороны, он был уверен в том, что Виктор Иванович, к которому он питал глубокое уважение, будет рад, тому, что Анна в такой ответственный для себя момент окажется дома с близкими и любимыми людьми, а не станет проводить дни в полном одиночестве в то время, когда её муж занят на службе. А уж в том, что Петр Иванович будет счастлив иметь возможность ежедневно и ежечасно видеть любимую племянницу, у него и вовсе не было никаких сомнений. Сам же Яков был готов мириться с колкостями и подковырками Марии Тимофеевны – все эти мелочи сейчас его совершенно не волновали, главное, чтобы Анна и малыш... Яков судорожно вздохнул... Анна и малыш были живы, здоровы и находились в комфортных условиях под присмотром близких людей... Ну не мог же он, в самом деле, ежедневно возить беременную жену туда-обратно, тем более, осенью и зимой, когда срок беременности будет уже большой, а погода испортится. К тому же, иногда он возвращался со службы поздно, значит, Анна Викторовна должна будет ждать его допоздна, а потом еще и ехать куда-то на ночь глядя – трястись в продуваемой всеми ветрами пролетке. Да и вообще, не могла же она разрываться, в итоге, не чувствуя себя дома ни там, ни здесь. Кроме того, как надеялся Яков, пожить у Мироновых нужно всего несколько месяцев – ведь после рождения ребенка, они вполне смогут переехать обратно в свою квартирку, либо арендовать другую – побольше...       Анна Викторовна переступила порог дома, присела на диванчик и закрыла глаза. Все произошедшее с ней за последние несколько дней казалось ей каким-то чудом! Еще совсем недавно она была совершенно счастлива от того, что они с Яковом вместе, и вот теперь их стало трое – где-то внутри нее уже жил маленький человечек - частичка ее и Якова! Ей вдруг показалась, что если она немедленно, прямо сейчас, не поделится с кем-нибудь своим счастьем, то просто задохнется...       – Мама! Мамочка! – позвала она, вытирая навернувшиеся вдруг на глаза слезы, – я хочу сказать тебе что-то очень важное!..       ...Ночью, наконец-то, хлынул проливной дождь, остужая землю, раскаленную и растрескавшуюся за две недели непереносимой жары, смывая пыль с травы и кустов и очищая воздух. Анна Викторовна, которую разбудили далекие раскаты грома и вспышки молний, почувствовав приближения дождя, успела закрыть окно в гостевой комнате дома Мироновых, где они с Яковом остались ночевать второй раз за последние дни, и потом долго наблюдала за разгулом стихии, пока вдалеке не стихли последние раскаты грома, а дождь из проливного не превратился в моросящий. Тогда Анна снова приоткрыла окно, впуская в спальню долгожданную прохладу, еще немного постояла, слушая шуршание капель дождя по крыше и вдыхая свежий, наполненный влагой воздух, в конце концов, почувствовала, что замерзает и быстро забралась под одеяло к спящему мужу, которого не смогли разбудить ни гроза, ни ливень.       Накануне Штольман, который весь день пребывал в каком-то возбужденно-приподнятом настроении, около пяти часов вечера и вовсе покинул изумленного Коробейникова, оставив его заниматься бумажной работой, заехал в лучший магазин Затонска, где можно было приобрести хороший коньяк и шампанское, вышел оттуда держа в руках увесистую корзину с несколькими бутылками, вскочил на извозчика и приказал везти себя на Царицынскую. Утром, провожая Анну до дома Мироновых, он был так потрясен известием о том, что станет отцом, что не смог связать и двух слов, поэтому совершенно не представлял расскажет ли она последние новости родителям сама или дождется его возвращения.       Судя по тому, что распахнувший ему входную дверь Виктор Иванович едва не силой втащил его в прихожую и молча заключил в объятия, а подоспевший Петр Иванович, похлопав по плечу, деловито забрал тяжелую корзину, Мироновы были в курсе последних новостей. Оттеснив вышедшую встретить мужа Анну Викторовну, Виктор Иванович с Петром Ивановичем, глаза которых уже блестели от выпитого алкоголя, потащили Якова Платоновича в кабинет тестя, где уже втроем и продолжили начатые, похоже, еще утром празднования.       Анна же провела весь день и вечер в обществе матушки, которая сначала всплакнула, сожалея о том, что ее единственная дочь так быстро стала взрослой; потом бросилась разбирать сундуки, в которых бережно хранились детские вещи самой Анны и отрезы материи, из которых Мария Тимофеевна собиралась немедленно заказать портнихе пошить пеленки, распашонки и чепчики для нового члена семьи Штольманов, После этого, бросив не разобранные до конца вещи, она устремилась на кухню, чтобы дать указания Прасковье по поводу приготовления праздничного ужина. Анна Викторовна едва поспевала за развившей бурную деятельность матерью, и конечно же не смогла ее остановить, когда та прямо на пороге осчастливила вернувшегося домой Виктора Ивановича известием о том, что тот скоро станет дедом. Виктор Иванович, в свою очередь, немедленно поделился новостью с братом, как только тот распахнул дверь прихожей. После целой череды объятий, возгласов и поздравлений оба Миронова решили немедленно отметить это событие и, несмотря на протесты Марии Тимофеевны, уединились в кабинете.       Штольмана братья Мироновы встретили как дорогого и долгожданного гостя и сразу же потащили его в кабинет, особенно оценив содержимое, принесенной им тяжелой корзины. Яков лишь виновато улыбнулся Анне, которая вышла ему навстречу, и беспомощно развел руками.       К ужину Виктор Иванович, Петр Иванович и Яков Платонович вышли в расстегнутых жилетах, раскрасневшиеся и возбужденные, чем изрядно повеселили Анну, которая своего мужа видела в таком состоянии в первый раз в жизни.       В итоге, несмотря на слабые возражения Якова Платоновича, Штольманы остались ночевать в той же гостевой комнате, которую Виктор Иванович и пообещал привести в порядок в ближайшие дни. Он с радостью подтвердил свое приглашение зятю и дочери пожить в его доме и предоставил весь второй этаж в их полное распоряжение. К тому же он безоговорочно принял настоятельное предложение Якова оплачивать часть расходов по дому из его жалования – Виктор Иванович легко обошелся бы и без этих денег, но понимал, что иначе зять едва ли примет его приглашение. Кроме того, он пообещал со своей стороны максимально ограничить вмешательство Марии Тимофеевны в их жизнь. Так что ночевать в доме Мироновых Штольманы остались на почти законных основаниях.       Ранним утром Анна Викторовна, вышедшая проводить бледного, мучающегося головной болью мужа на службу, обнаружила в столовой Виктора Ивановича в таком же состоянии, вокруг которого, охая и стеная, хлопотала сердобольная Прасковья, отпаивая его огуречным рассолом. Мария Тимофеевна, недовольная мужем за его вчерашнюю выходку, которая едва не привела к срыву праздничного ужина – ей всегда не нравились эти посиделки в кабинете, куда вход женской части семьи был ограничен, еще не выходила из спальни.       Миронов-старший махнул зятю рукой, приглашая его присоединиться к его экзотическому завтраку. Штольман с благодарностью приглашение принял и после второго стакана рассола все-таки почувствовал в себе силы поцеловать в щеку откровенно веселящуюся Анну и, стараясь пореже двигать головой, отправиться на службу. Следом уехал на встречу с клиентом и Виктор Иванович.       Анна побродила по дому, постучала в дверь комнаты Петра Ивановича, услышав в ответ его невнятное мычание, убедилась, что он жив и, пользуясь тем, что жара наконец отступила вышла на прогулку в сад.       Накануне Яков Платонович ничего не сказал Анне о своих планах принять приглашение ее отца и временно поселиться в доме Мироновых – сначала он хотел поговорить с тестем, обсудить с ним условия, в том числе и финансовые, на которых они с Анной смогут принять его предложение, буде оно еще в силе – и только потом сообщить о своем решении жене, что и сделал в те краткие пару минут прежде чем заснул, едва очутившись в широкой кровати в комнате, отданной тестем в их с Анной полное распоряжение. Честно говоря Анна пока не знала, как относиться к такому решению мужа: с одной стороны ее свободолюбивая натура стремилась к самостоятельности и независимости, а с другой – пожалуй, была рада вновь оказаться в родном доме, в знакомой с детства обстановке. Анна полной грудью вдохнула свежий, промытый ночным дождем, прохладный воздух и улыбнулась – все-таки во всем есть свои преимущества – разве могла бы она позволить себе выйти на прогулку в любом другом месте, нисколько не заботясь о том, есть ли на ней корсет или нет...       Анна еще немного прогулялась по дорожке вокруг лужайки, осторожно обходя лужи с отражающимся в них голубым небом, с улыбкой понаблюдала за воробьями, которые, весело чирикая, купались в одной из них. Потом решила посидеть на веранде, но плетеные кресла оказались такими мокрыми, что сидеть на них не было никакой возможности – Анна вздохнула и совсем уж решила идти домой, как к ее удивлению из дверей вышел бодрый и веселый Петр Иванович.       – С добрым утром, дорогая племянница! – улыбнулся он, с удовольствием вдыхая прохладный воздух. – Наконец-то жара спала... Кстати, вот... – Петр Иванович накинул на ее плечи цветастую павловопосадскую шаль, которую держал в руках, и, пресекая возражения, добавил: – Maman велела.       – Дядя? – изумилась Анна, однако по поводу шали возражать не стала – после двух недель жары утро показалось ей даже прохладным, и добавила: – Думала, ты раньше ужина не проснешься... Кстати, отлично выглядишь! – Анна внимательно посмотрела на дядю и спросила: – Как тебе это удается? Папа с Яковом едва живы...       – Ну, Аннет... – протянул Петр Иванович, – им бы мой опыт... Но ты на них не обижайся – такой повод! А я все думал, когда же вы наконец объявите...       – Значит, ты тоже догадался? – спросила Анна и недовольно добавила: – Все догадались, даже Яков, похоже все знал – одна я ни о чем не догадывалась до позавчерашнего вечера...       – Ничего страшного, – улыбнулся Петр Иванович, – зато в другой раз ты все поймешь моментально.       – В другой?.. – Анна Викторовна замерла на месте, глядя на улыбающегося дядю.       – Конечно, – весело улыбнулся тот и заговорщицки понизив голос спросил: – Ведь ты же не собираешься выселить Якова Платоновича из своей спальни?       – Дядя! – возмущенно произнесла Анна, заливаясь румянцем...       – Все-все, молчу, – замахал руками Миронов и после недолгого молчания спросил:       – Кстати, как ты себя чувствуешь? Яков сказал, что третьего дня нашел тебя без чувств...       – Ничего страшного, даже Александр Францевич подтвердил, что все в порядке, – беззаботно махнула рукой Анна и вздохнула, – но ты же знаешь Якова Платоновича...       – Ну что ты хочешь, Аннет? – пожал плечами дядюшка и добавил: – Он переживает за тебя... за вас – даже решился жить с твоими родителями, а это, поверь, дорогого стоит...       – Представить себе не могу, как они смогут ужиться с мамой, – покачала головой Анна Викторовна.       – Прекрасно уживутся, поверь мне, – уверенно сказал дядя, – особенно если Яков станет уходить на службу, когда твоя Maman еще спит, а возвращаться, когда она уже спит...       – Да, ну тебя! – отмахнулась Анна.       – Поверь мне, – серьезно сказал Петр Иванович, – раз уж Виктор пригласил вас жить в своем доме, он найдет нужные слова, которые заставят Марию Тимофеевну относится к твоему мужу с уважением.       – Да? – недоверчиво произнесла Анна Викторовна, – а почему же до сих пор не нашел?       – Да просто не было такой необходимости, – пожал плечами Петр Иванович и добавил: – а в своем доме Виктор боевых действий не допустит, вот увидишь.       Они неспеша прошли еще целый круг вокруг лужайки, наслаждаясь прохладой и весьма свежим северным ветерком, когда Петр Иванович снова вспомнил о сокровищах в доме Бобыля. Анна Викторовна, которая утром едва добилась от мужа краткого рассказа о том, чем же закончилось дело об убийстве Маши Брюховой и не поверила своим ушам, когда узнала, что убийцей оказалась супруга Алексея Ивановича, а вовсе не ее любовник Василий Щипачев, только пожала плечами.       – Эх, Аннет, я же тебе сразу сказал – бери это дело в свои руки, – с сожалением вздохнул Петр Иванович, – уж теперь-то Яков Платонович точно не позволит тебе заниматься поиском клада.       – И пусть! – отмахнулась Анна. – Убийца Капустина найден и дожидается суда, а сокровища – даже если они существуют не только в больном воображении Чеграша...       – Кого? – удивился Миронов. – Какого Чеграша?       – Ну, того человека, которого все считают Филимоном Бобылевым, – пояснила Анна, – Чеграш – его прозвище, а как его настоящее имя он так и не сказал.       – Аннет, но ведь прозвища вполне достаточно, чтобы вызвать его дух, – уверенно сказал Петр Иванович, – попробуй, я уверен, он придет!       – Даже если эти сокровища существуют не только в его больном воображении, а где-то надежно спрятаны, то пусть там и останутся, – сказала Анна Викторовна, – на них столько крови и боли...       – Аня, ты не понимаешь, – возразил Миронов, – ведь их можно использовать и в благородных целях – на благотворительность, например... К тому же, сам – как ты его назвала? Чеграш? – едва ли захочет быть навечно привязанным к этому месту.       – Ну, если не хочет быть привязанным, – пожала плечами Анна, – значит сам придет и покажет, где его клад.       Петр Иванович, решив, что, пожалуй, племянницу ему не переубедить, вздохнул, с грустью понимая, что принять участие в поисках клада на этот раз ему не удастся. Они еще немного погуляли, пока на веранде не появилась Мария Тимофеевна и настоятельно не пригласила обоих обедать. Оказывается, Виктор Иванович прислал записку, в которой сообщил, что через час привезет мастера, который согласился почистить и обновить камин в гостевой комнате, которая должна была стать новой спальней Штольманов – переезд начал обретать реальные черты.