Танцы хрупких душ

      — Не обращай внимания, твоя мать увлеклась минимализмом. И этим белым цветом. Считает, что теперь не должно быть ничего лишнего. Я даже не знаю, куда делись мои инструменты, ха!       Грэм с недоверием посмотрел на вычищенный диван без единого пятнышка, будто только из магазина, прямо-таки ощущая, как пыль с джинсов оставит на нём грязные следы. Но всё-таки сел. На самый краешек. Всё ещё чувствуя себя неловко, пристроил в ногах потрепанный спортивный рюкзак, который выглядел слишком чужеродно в светлой изящной гостиной. Под потолком покачивались подвесные фигурки бумажных китов, Грэм помнил их ещё со школы. Матери они почему-то очень нравились, а его самого раздражали тем, что казались не величественными созданиями, а пленниками этих стен.       Мать обожала две вещи: себя и журналы об интерьерах. Ей не надоедало менять всё, если её захватывала новая идея, вот только все другие тут же должны были подчиниться её порывам. Отец уже давно привык, а Грэм ощущал себя неуютно, для него даже занавески отливали неживой мертвенной белизной. Кому вообще нужны занавески?       Отец обогнул стойку, разделявшую гостиную и огромную кухню, и со стуком поставил кувшин с лимонадом прямо на стеклянный журнальный столик. Грэм представил, какие влажные следы останутся, мама-то обычно подставки подкладывала. Но… это уже давно не его проблемы. Отец уселся в кресло, закинул ногу на ногу. Улыбка не сходила с его лица, хотя Грэм отлично знал, что это всё ведёт к одному — серьёзному разговору. Видимо, не на один стакан лимонада, хорошо хоть, отец пока не достал тяжелую артиллерию в виде виски.       — Так о чём ты хотел поговорить? — Грэм обнял стакан пальцами, чтобы занять чем-то руки, но пить холодный лимонад не хотелось.       — И не спросишь, как дела?       — Видел твою новую статью про инвестиционные стратегии. Любопытно, да и на фотографии ты классно выглядел.       — Не думал, что тебе это интересно.       — Ну, я же не мама, которая чуть что постит фотографию в Инстаграме, считая, что так станет причастной к достижениям других. Так ты хотел обсудить статью?       — Нет. Твоего брата. Ты вообще знаешь, где Норман? В каком-нибудь городке из трейлеров на окраине мира, где он прозябает с таким же бездельниками, как он сам?       Грэм прикусил язык, чтобы не сказать всё, что он думает о таком отношении. Стоило заговорить о Нормане, как тон отца выдал всё накопившееся раздражение, а ведь он даже ещё не знал ничего! Зачем Грэму что-то отвечать, если Норман сразу заслужил осуждение. Вот только в отличие от младшего брата Грэм терпеть не мог ссориться с родителями, да и уже научился лавировать в этих тревожных водах, поэтому спокойно ответил:       — Нет, он в городе. У него всё в порядке. Никаких трейлеров.       — Он нужен матери. Ей не здоровится, кто-то должен за ней присматривать, пока я в командировках. Если у Нормана проблемы с работой, я мог бы оплатить…       — Лучше оплати сиделку. Или обследование, — резко ответил Грэм. — Чёрт!       Он неловко опрокинул стакан на пушистый ковер, на котором ту же растеклась лужица, и в воздухе запахло цитрусом и лимонной цедрой. Грэм подорвался, чтобы всё убрать и махнул отцу, мол, сиди, я сам. Он всё ещё помнил, где хранились средства для уборки. К тому же, ему нужно было время, чтобы успокоиться. Разговоры о болезни матери неизменно вызывали у него досаду и раздражение.       В последний раз она позвонила несколько месяцев назад и дрожащим голосом сказала, что сейчас в больнице и при смерти. Грэм, конечно, сорвался в ночи к ней, не представляя, что могло произойти. Пока он мчался по ночным дорогам, не обращая внимания на знаки ограничения скорости, успел придумать тысячу причин. Оказалось, она отравилась устрицами, и врачи уже объясняли, что ничего страшного нет. Со слезами на глазах и срывающимся голосом она умоляла Грэма переехать к ней на несколько дней, ведь сама не справится, болезнь совершенно выбила её из колеи! Грэм отказался, хотя сам же потом забирал из больницы и приезжал навещать раз в несколько дней.       В детстве Грэм верил, когда отец говорил, «ей не здоровится», а сам уезжал в очередную очень важную командировку, оставляя их с братом вдвоём. И няней. Порой были и сиделки, но чаще мать обращалась к сыновьям. Младше всего на два года, но куда более впечатлительный Норман летел к ней по каждому зову, желая угодить матери и не дать ей умереть, о чём она неустанно напоминала.       Потом оба поняли, что все болезни — если не выдумка, то огромное преувеличение. И пока Грэм терпеливо выносил все эти выходки, Норман горячо возмущался, считая, что это издевательство. Мать перемешивала собственные недуги с их жизнями, с милой улыбкой говорила, что гости слишком шумят, что Норман не может пойти на вечеринку, потому что ей нужен массаж, она так устала и у неё слабое сердце!       Грэм всегда в такие моменты ощущал себя разрушающейся башней на границе двух миров. Конечно, он любил мать! Но и не считал её поведение правильным. Однажды Грэм вернулся домой после школы и обнаружил, что стены его комнаты совершенно пусты, их заменили какие-то семейные фотографии в аккуратных рамочках.       — Твои плакаты слишком мрачные, у меня от них болит голова, — улыбнулась мать.       Грэм не собирался возвращаться домой после колледжа, но первым не выдержал Норман как раз перед окончанием школы. Разразился такой грандиозный скандал, что тряслись стены, а отец грохнул об пол коллекционную бутылку коньяка. Норман написал брату, что уедет к знакомому, который готов был взять его в только открывшийся бар. Он будет на связи. Грэм не поверил — тогда у каждого были свои увлечения, Грэм бы не удивился, если бы от брата не было вестей.       Он ошибся. Норман звонил с каких-то далеких заправок, вёл собственный Инстаграм, мутные фотографии из которого висели над рабочим столом Грэма, присылал весьма подозрительного вида сувениры из лавочек. Мать легко могла увидеть, чем занимается младший сын, но не хотела. Проще было обвинять Нормана в отсутствии любви. Грэму доставалось меньше упреков, он всё-таки чего-то добился по жизни.       Теперь, видимо, мать считала, что это щедрый жест с её стороны, а отец поддержал.       Грэм снова ощущал себя покосившейся башней, только с одной стороны она была надежно укреплена. С той стороны, где находился брат, который не так давно вернулся в город. Заросший бородой, загоревший и всё такой же эмоциональный, он первым делом потащил брата в кафе, чтобы узнать, как тот поживает и по каким клубам шляется в свободное от работы время. Щурился на солнце, дымил сигаретой и хвастался нашивками на кожаной куртке.       Когда Грэм всё убрал, то не стал садиться обратно на диван, не зная, что ещё сказать. Он жалел, что общение с отцом всегда сводится к матери, даже если они обсуждали новости бизнеса, даже если договаривались о встрече за кружкой пива. И считал, что тот давно не ребёнок, можно у него самого и спросить. Об этом он и сказал:       — Если хочешь о чём-то попросить Нормана, позвони ему сам. Я дам номер телефона. Хотя вряд ли он захочет встретиться.       — Ты же с ним общаешься. Передай ему, он нужен матери.       — Возможно, это только её фантазии. Повторюсь, найми сиделку. Если нужны деньги, я дам. Что у неё на этот раз? Мигрень? Или болезнь, которой нет названия, но точно что-то не так?       — Жалуется на боли в груди. Сейчас как раз у врача. А вдруг это что-то серьёзное?       Грэм понимал, что отец действительно волнуется, да и его самого грызла тревожная мысль, а вдруг сейчас и правда всё серьёзно? Но тогда нужен рядом не только сын, а ещё и хорошие врачи, и лечение. Грэм подобрал с пола рюкзак и пожал плечами:       — Если это такая благотворительность с твоей стороны, то Норману она точно не нужна. И поговорим с ним уже сам, а? Если действительно интересно, чем он живёт. Узнаешь много нового.       — Он сам ушёл из дома и отказался от нас. Я предлагаю ему шанс всё исправить.       — Да никто… а, ладно. Ты всё равно не поймёшь.       Грэм закинул за спину рюкзак и направился к выходу. Прощание вышло сухим и скупым, отец явно был разочарован, что старший сын его не поддержал, но, как с ним бывало, не стал высказывать своего недовольства более открыто. Пожалуй, это Грэма добивало всегда больше всего. Никто в их семье, кроме Нормана, не решался открыто высказать то, что он думает. Мать увиливала улыбками и милыми фразами, что у них всё в порядке, отец замыкался в себе, а Грэм не хотел рушить хрупкие мостики странного перемирия. Всё-таки они оставались для него родителями. Пожалуй, отчасти он завидовал брату, что у того хватало смелости быть честным.       Выйдя на улицу, Грэм достал пачку сигарет и закурил, ёжась под начавшимся дождём. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться в свою квартирку к смятой кровати, где на подоконнике валяются гирлянды, а у порога стоят пыльные ботинки Нормана, а он сам сидит на диване и чертыхается, что неправильно прикрепил гарнитуру к шлему. Ему пришлось срочно съехать с предыдущей квартиры, но он уже присмотрел пару вариантов, а пока Норман предложить пожить у него.       Грэм хотел вернуться в квартиру, которая не походила на стерильное облако с обложки журнала про минимализм в интерьере. Но так же знал, что когда мать позвонит в следующий раз из больницы, он приедет к ней.       Как знал и то, что отец никогда не позвонит Норману.       Грэм выдохнул сизый дым и направился к автобусной остановке. К брату.