Три минуты тишины

Сергей Шойгу

…Наблюдая за тем, как отчаянно и неостановимо Елена вновь включилась в работу, я в сотый, наверное, раз пожалел, что ее нет рядом постоянно — слишком уж я скучал по ее такой кипучей активности; именно ее я искал и не находил у нынешних подчиненных. Ленке принесли чай; Андрей, зная любовь жены к построению конструкций, принес ее еженедельник и замер рядом, словно Марс. Остальные потихоньку разбрелись по террасе, переговариваясь, посмеиваясь, дурачась. Лера вместе с Хлоей и Джеймсом играли в снежки, малыши занялись лепкой снеговика, Тим с Катькой шушукались за столом, не забывая отдавать должное талантам повара. — Олежек, — вдруг позвала Лена Брагина, заскучавшего за столиком в углу, — а, Олежек? — Чего тебе надобно, душа ты моя переломанная? — Олег подсел к Елене. — Ну, спасибо, что душа, а не старуха, — Ленка усмехнулась. — Я вот думаю, а давай-ка мы из тебя условного пострадавшего сочиним. Потренируешься заодно, так сказать, а то, чую я, в Москве тебя катаклизмы посерьезнее ждут в лице Марины свет Владимировны. — Э, нет, старушка, — покачал головой Олег, — ты нынче у нас главный пострадавший. На мне, по крайней мере, швов нет, так что молчите, Лена, молчите. А Маришка у нас нынче нейтрализована Александрой, так что еще пару дней свободы у меня есть, и издеваться над моим драгоценным телом группе недоучек-желторотиков я не позволю. Ищи себе другой тренажер. — Тренажееер, — задумчиво протянула Елена, метнув острый взгляд на новичка, постаравшегося слиться с пейзажем. — Тренажер! А это идея! Только на завтра! Повеселимся, господа? — Угомонись, чертовка, — поцеловал жену Андрей, — завтра ты будешь пластом лежать и анальгетики жрать пачками, по себе знаю. — Этот десерт я тебе оставлю, — хмыкнула Лена, — мы по другому разберемся. Ладно, потом поговорим. Дима, твои гаврики о тайминге сеансов связи что-нибудь знают? — Что? — несчастный Дима вздрогнул. — Само собой, все под контролем. Связь была восемь минут назад, следующий сеанс — через семь. Все под контролем.

Олег Брагин

— Еще коньячку, — ответил я официанту и снова погрузился в ленивые наблюдения. Спокойный размеренный день Ленка перекроила своим падением, надо было видеть, как помрачнели все, включая меня, когда пролетела новость о Лениной травме, как выдохнули, увидев ее, греющуюся в лучах яркого зимнего солнца, довольную, как кошка. Как развеселились, играя в лыжные догонялки, как собирались на импровизированное шоу. А потом Ленка, сама того не желая, снова погрузила меня в пучину размышлений, напомнив о Марине. Я как-то непохоже на себя отшутился, с трудом удержавшись от какого-нибудь хамства, явно лишнего сейчас, вернулся за столик. Коньяк теплой волной прокатился по горлу, толкнулся в сердце. А я вспоминал. Вспоминал свою волю-вольницу, череду девушек рядом, выходки-загулы. Тогда у меня было все. Тогда я мог позволить себе все. А сейчас?.. — Олег, помоги мне, — вдруг от дверей в отель меня окликнула Емельянова. Я пошел за ней, отметив, что ее место за столом мгновенно занял Андрей. — Что случилось? — поинтересовался я, едва мы зашли в номер. — Поработай, — Лена протянула руку. Бинт был залит чаем. Я выругался. Лена тяжело опустилась в кресло, откинулась на спину, застонала. — Ты что? — спросил я, копаясь в аптечке. — Что с тобой? — Устала лицо держать, Олег, — призналась Лена, — да и просто устала. Но эту историю надо доиграть до конца. Так что вся надежда на тебя. — Лестно, — хмыкнул я, — только Сашка в водовоза превратится. А уж как Дима порадуется… Руку дай сюда. Лена протянула руку, глянула на меня, и в ее взгляде было столько внутренней боли и смятения, что желание прикалываться над ней у меня пропало напрочь. Я работал, стараясь быть максимально осторожным, Ленка полулежала в кресле, прикрыв глаза, и только когда я добинтовал руку, она посмотрела мне прямо в глаза. Усталость из ее глаз никуда не делась, но помимо усталости там была еще и уверенность в чем-то. Она перехватила мою руку. — Все, что ты надумал себе о своей несвободе — чушь полнейшая, — уверенно сказала она. — Ты даже не представляешь, насколько сильнее и свободнее ты стал. Так что ты подумай еще немного, и давай, возвращайся, а то нам всем не хватает Олега. Пошли, Лысый, итоги приключений подводить надо!

Елена Емельянова

— Елена Евгеньевна, там пресса, — вовремя остановил меня Бестужев, не дав выйти на террасу. — Давайте я вам помогу. Я кивнула, позволяя Петру помочь мне надеть куртку, чтобы спрятать лангет и бинты. — Спасибо, Петр, вы со мной? — убедившись, что меня можно показывать честному народу, спросила я. Тот отрицательно покачал головой, все больше и больше утверждая меня в моих догадках. — Я попозже подойду, а там, кстати, Романов итоги учений подводит. — Тогда я тоже попозже подойду, — усмехнулась я, — пойдемте, посмотрим со спины. Мы нырнули в дом, прошли через ресторан к центральному входу, и не замеченные журналистами, но не нашими ребятами, оказались у журналистов за спиной. Андрюха, увидев меня в сопровождении Петра Павловича гневно нахмурился, дед, стоящий за его спиной, весело хрюкнул, и только Егор одобрительно кивнул. А я изо всех сил надеялась, что мое изумление не так явно написано на лице. То, что генерал Романов прессы давно не боится, я знала, но вот то, что он так спокойно и обстоятельно будет на корню душить средней паршивости эскапады в адрес МЧС вообще и Кемеровского отделения в частности, не позволяя себе ни грамма грубости или нервов, то, что он так монументален — для меня было неожиданным сюрпризом. Я довольно заулыбалась, и вдруг поняла, что Егор нехорошо так, истерично огляделся. Оглянулась и я, ровно для того, чтобы понять, что за спиной у журналистов я одна. Растерянный взгляд на террасу, и я почти испугалась отсутствию Егора, почти, потому что мозги конструкцию вычертили, и я поспешила к Шойгу и Романову. Рассеивающееся было по склону Каритшала внимание прессы было вновь сосредоточено на террасе, но на этот раз только на мне. И я ринулась в вопросы, старательно затягивая время, давая возможность Егору и Петру действовать, не боясь ненужных камер. — Елена Евгеньевна, а что вы сказали майору на катке? — ехидно, как она думала, поинтересовалась молоденькая девчушечка с микрофоном в рекламе не самого любимого мною канала. — Я? Майору? — почти искренне изумилась я. — Я с ним даже не говорила, если вы, конечно, смотрели репортаж ваших коллег с присущим всем настоящим журналистам вниманием. С ним беседовал другой генерал, но содержание их беседы тайна даже для меня. Впрочем, не сказала бы, что меня особо интересует подобного рода информация. — Вас — может быть. А вашего супруга? — Ну, во-первых, подобный вопрос корректней задавать не мне, а моему супругу, по крайней мере, только его ответ в данном раскладе будет стопроцентно достоверным, — откровенно издевалась я, улыбнувшись побелевшему Романову и выдыхая, заметив краем глаза успокаивающий жест Маликова сбоку, — во-вторых, лично я надеюсь, что его интересуют совершенно другие вещи, никакого отношения к банальному наушничанью и сплетням не имеющие. За спиной журналистов громко захохотал Шубин, отвлекая внимание на себя, и только потому, что я специально следила, я увидела, как в ресторан шагнул Петр. Я выдохнула. — Господа, — вышел на импровизированную авансцену дед, — благодарю всех вас за повышенный интерес к нашей службе, но пресс-конференция завершена. Благодарим вас за внимание!

Петр Павлович Бестужев

— Я сейчас сам тебе массаж мозжечка без наркоза сделаю, придурок, — Гордеев голосил в стиле Варшавского, — куда тебя понесло, болезный? — Молчать, господин Гордеев, — я рассмеялся трем абсолютно синхронным командам. И если команды Егора и Шойгу меня не удивили, то вот женский голос заставил бросить очередной внимательный взгляд на Елену. О том, что самая молодая в нашей армии женщина-генерал далеко не дура, а умница и трудяга — я понял уже в первые минуты знакомства, но то, что она еще и аналитик, умеющий производные брать влет, стало ясно в процессе общения. И если в тот момент когда специфическим жестом Егор мне показал: «опасно», я еще думал, что и как я буду Лене объяснять, то сейчас я был твердо уверен: ей ничего объяснять не надо. Она почти все поняла сама. …Официанты сервировали чисто кавказский стол, Лена потягивала принесенный молодым спасателем кедрач, что-то негромко говоря Андрею, когда заглянувший в кабинет хозяин гостиницы негромко спросил: — Принести гитару? Лена красноречиво показала на забинтованную руку, но откликнулся Игорь: — Неси! Я не знал, чего ждать от Игоря, взявшего гитару. Я был готов угадать с чего начнет Елена, я точно знал, что спел бы Шуба, накачай его алкоголем до полного даже не нестояния, а несидения, но Игорь? Боевой офицер мог спеть все, что угодно, от матерных частушек до какой-нибудь горнолыжной попсы, но он удивил: — Как упоительны в России вечера: Любовь, шампанское, закаты, переулки. Ах, лето красное, забавы и прогулки, Как упоительны в России вечера. Балы, красавицы, лакеи, юнкера И вальсы Шуберта, и хруст французской булки. Любовь, шампанское, закаты, переулки, Как упоительны в России вечера… Как упоительны в России вечера, В закатном блеске пламенеет снова лето, И только небо в голубых глазах поэта, Как упоительны в России вечера. Пускай всё сон, пускай любовь игра, Ну что тебе мои порывы и объятия. На том и этом свете буду вспоминать я, Как упоительны в России вечера.* Игорь пел, а у меня перед глазами пролетали разные заграничные вечера: жаркие, дождливые, звездные, по эту и ту сторону экватора, по эту и ту сторону света. Но ни один из этих вечеров я не назвал бы упоительным. А вот наши... Игорь выпил, а к гитаре неожиданно потянулся Егор, и его рассказ о генералах двенадцатого года неожиданно органично вплелся в упоительный вечер двадцать первого века… Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса, И чьи глаза, как бриллианты, На сердце вырезали след, — Очаровательные франты Минувших лет! Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, — Цари на каждом бранном поле И на балу. Вас охраняла длань Господня И сердце матери. Вчера — Малютки-мальчики, сегодня — Офицера! Вам все вершины были малы И мягок — самый черствый хлеб, О, молодые генералы Своих судеб! А на гравюре полустертой, В один великолепный миг, Я встретила, Тучков-четвертый, Ваш нежный лик, И вашу хрупкую фигуру, И золотые ордена… И я, поцеловав гравюру, Не знала сна… О, как, мне кажется, могли вы Рукою, полною перстней, И кудри дев ласкать — и гривы Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век… И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Три сотни побеждало — трое! Лишь мертвый не вставал с земли. Вы были дети и герои, Вы всё могли. Что так же трогательно-юно, Как ваша бешеная рать?.. Вас златокудрая Фортуна Вела, как мать. Вы побеждали и любили Любовь и сабли острие — И весело переходили В небытие.** Судя по тому, какими распахнутыми глазами смотрели на Шубина Кольцов, Катерина и Елена, гитару он взял впервые. От него немедленно потребовали продолжения, и вот тут уже даже я был готов к чему угодно, но в кабинет с огромным самоваром вошел официант, и Гошка, усмехнувшись, тронул струну: — Целую ночь соловей нам насвистывал, Город молчал, и молчали дома… Белой акации гроздья душистые Ночь напролёт нас сводили с ума. Сад весь умыт был весенними ливнями, В тёмных оврагах стояла вода. Боже, какими мы были наивными, Как же мы молоды были тогда. Годы промчатся, седыми нас делая, Листья срывая с акаций густых… Только зима, да метелица белая Может быть снова напомнят о них. В час, когда ветер бушует неистовый, В час, когда в окнах не видно ни зги, Белой акации гроздья душистые Ты мне хоть вспомнить на миг помоги…*** Я не сразу понял, в какой момент сильный баритон Егора догнало сопрано, но то, что Елена Евгеньевна на грани слез я понял, едва Егор отложил гитару. А потом перед глазами просто застыл слайд из старого фильма, и совершенно явной стала линия, заставившая ее сдерживать слезы. Отчаянно захотелось прямо сейчас подарить ей охапку алых роз. Но цветов тут не было. И, изумляясь сам себе, я глянул на Егора; тот протянул гитару мне. Я мысленно попросил у Лены прощения, и, выуживая из памяти запрятанный в груду архивов текст, взял аккорд: — Уже, наверно, сотню лет Душе моей покоя нет. Она дрожит, как блеск свечи на хрустале. С такою дивною судьбой, Какое чудо, боже мой, Что жили вы на этой горестной земле. Как Благовеста чистый звон Всего одиннадцать имен, Но в целом мире, право, не с кем их сравнить. Жизнь на подобное скупа И высший свет ne compreud pas. Как вы смогли так неразумно поступить? Mersi ma cherе, mon amie. Аdieu ma chere, mon amie. Мое богатство — жизнь моя, и ты возьми ее, возьми. Пусть впереди забвенья тьма. Я без тебя сойду с ума. Pardonnez-moi pour mon amour, pardonnez-moi. — Я все еще ждал слез, но Елена, завернувшись в объятия Андрея, как в плед, улыбалась. Ясно и солнечно. И не просто улыбалась. Дальше в песню вплелся ее чистый голос: — Там за чертой уральских гор Все, чем вы жили до сих пор. Но вы смогли свой путь любовью озарить… Рожать детей, хранить очаг, Неслышно плакать по ночам. И все же Бога за судьбу благодарить. Земные блага — жалкий дым. Доступно только лишь святым Все отдавать и ни о чем не сожалеть. С такою дивною судьбой, Какое чудо, Боже мой, Что жили вы на этой горестной земле? Mersi, ma cherе, mon amie. Аdieu, ma chere, mon amie. Мое богатство — жизнь моя, и ты возьми ее, возьми. Пусть впереди забвенья тьма. Я без тебя сойду с ума. Pardonnez-moi ne peux pas vivre sans toi…****

Андрей Романов

Лена уснула, едва коснулась подушки, а я все гонял и гонял в памяти этот невероятный день, почему-то вдруг невероятно ревнуя…