Три минуты тишины

Александр Гордеев

— Доктор Гордеев, доктор Гордеева, спасибо вам огромное, — Настя пока робко и неуверенно, но уже делала свои первые шаги, восстанавливаясь после операции, — скажите, а мне в горы когда-нибудь можно будет? А если бы там ещё на лошади покататься… Обещаю, что буду аккуратной! — Обещаю, если ты подойдёшь к лошади, мы тебя ещё раз прооперируем! — судя по звенящему голосу, жена была на грани истерики собственной, а может и на грани доведения до истерики кого-то из окружающих. — Только на этот раз пришьем что-то. Хвост. Лошадиный. Потому что ты, Настенька, тот ещё конь! — Какой конь? — Педальный! — Настя диковато глянула на нас, хмыкнула и уковыляла в сторону своей палаты. — А можно ей как-то вшить инстинкт самосохранения? — обречённо спросил её отец, как раз на этих словах Леры подошедший к нам. — С этим, к сожалению, сложнее. Хотя… Жена вашего одноклассника и не такое вживляла, — ответил я, а отец Насти обреченно махнул рукой. — Она пыталась погладить гадюку в лесу, она прыгала с электрички, она попыталась пригнуть с мостков к львам в Крыму, — на этих словах мы улыбнулись, вспомнив царство Олега, — она дышала огнем. А, — снова махнул он рукой, — проще сказать, чего она не делала. — Это лечится, — проговорил незамеченный нами Лысый, непонятно как материализовавшийся в коридоре вместе с Мариной. — Знаете, как сказал полководец Суворов, тяжело в лечении — легко в гробу, — рассмеялся Олег, глядя на меня при этом очень серьезными, совершенно не вяжущимися с почти клоунским выражением лица глазами. — Это — лечится. Пойдемте, поговорим, — он подхватил под руки Леру и отца девочки, уводя их в сторону кабинета доктора Гордеевой, а я вдруг сложил в голове всю симптоматику и был готов биться башкой о стену, но был уверен, что такое самобичевание не понравится Марине. Я повернулся к ней. — Рассказывай, — попросил я, глядя в ее тревожные глаза, слишком тревожные для врача, только что увидевшего очередного больного. — Пойдем поговорим, — попросила Марина.

Елена Емельянова

— Саш, оба законопроекта на контроль, и готовь совещание по ликвидации ЧС. Это все? — я откинулась в кресле, довольная, что с почтой удалось расправиться в рекордный час. — Не совсем, Лен, — Корнет собрал бумаги и протянул мне конверт. — Тут вот странный документ пришел из Генпрокуратуры. Первый раз вижу, что они ставят пометку «вскрыть лично». — Ну вскроем лично, — я вытащила канцелярский нож. Из конверта на стол я вытащила два листа бумаги. И если первый лист содержал рукописный текст, то второй меня озадачил. На бланке Генерального прокурора коллега писал: «Лен, я понимаю, что все это бред, но с этим надо как-то разобраться». Я потянулась к первому листу. Мелким убористым почерком неизвестная мне гражданка Иванова сообщала, что в ноябре гражданин — она так и написала — Романов совершил в ее отношении деяния, предусмотренные статьями 131-132 УК РФ, и просила возбудить по этому поводу уголовное дело. Подумав секунду и глянув еще раз на дату «преступления», я потянулась к телефону. Коллега ответил мгновенно, словно знал, что звоню я. — Здравия желаю, товарищ генерал, — бросила я в трубку, и, дождавшись ответа, продолжила, — я первый раз в жизни слышу, чтобы сообщение о преступлении бредом называли, но в данном случае диагноз поставлен верно. Бред. Я бы даже сказала, что бред сивой кобылы. — И ты можешь это доказать? У Андрея есть алиби? — Один министр, один замминистра, один директор федерального центра, один главврач госпиталя, один начальник регионального корпуса, дюжина врачей, сонм медсестер, столько же пациентов, один бармен и одна беременная шпионка в качестве алиби подойдут? Не считая фотографий, железнодорожных билетов, гостиничной брони, детей, проводниц, портье и горничных? — Какая шпионка? — Беременная. — Ну без нее не алиби было бы, а так — полный комплект! Посчитано Счетной палатой? — Ну что поделать, если жизнь с якобы извращенцем заставляет боевую молодость вспомнить? Я сегодня в штатном режиме, могу сама приехать или своих присылай за этим офигительным набором алиби. — Я в твоих краях днем буду, заскочу. До встречи! — До нее, — откинулась я в кресле. — Кажется, Романов попал, — тихонечко протянул Саша. — Гроб заказывать? — Заказывай, но размером поменьше, — улыбнулась я. — Никогда не понимала, как люди без мозгов жить могут? Надо будет у Гордеева спросить, мозги, все-таки, его профиль.

Марина Брагина

— Ну метастазы, — Гордеев смотрел снимки, — это чье вообще? — Фамилию глянь, — я удивилась, что голос не дрожал. — Таааак, — Гордеев перевел взгляд на фамилию, отложил снимки, встал, прошелся по кабинету. — Ну давай его сюда. Будем вышивать художественно по черепушке. Ты что предпочитаешь: крестик, гладь? — Узловые шелковые швы я предпочитаю вместе с провизорными, — спокойно ответила я. — Когда? — Да как только, так сразу, Марина. Ты со мной? — Нет, — мгновенно отказалась я, — с некоторых пор я не беру на стол своих. Даже ассистировать не буду, дабы не ляпнуть тебе чего-нибудь под руку. — А на кого тогда я орать буду? О, вот и громоотвод с пациентом явились! — в кабинет зашли Лера с Олегом. — Лерочка, смотри, какой шикарный череп нам перепал, — я отвесил Брагину легкий подзатыльник, — нам его аки Ленкину пижаму расшить надо, и что самое обидное — прямо сегодня. Так что бери этого персонажа, быстренько проводи полный предоперационный комплекс, и жду тебя в первой. Цветов и шампанского не обещаю. Бегом! — рявкнул Гордеев, поворачиваясь к телефону. — Натали, слушай меня внимательно,..

Валерия Гордеева

Как-то так получилось, что мы слишком давно не оперировали с Сашей нейро без серьезной подготовки — ну не считать же ампутацию хвоста и репозиции серьезной операцией? Такие вещи мы делали на потоке, не думая. А тут на столе был свой. Пусть не близкий — дружил Олег скорее с Леной, чем с нами, — но коллега, с которым выстаивали, когда жарко было, который спасал наших. И Саша голосил во всю Ивановскую. И я порадовалась, что операционная сестра нынче Натали, которая к воплям моего мужа была привычная — другая девочка уже ревела бы. Мамаев тоже на ор внимания не обращал от слова «совсем». И только когда Саша заорал так, что у меня заложило в ушах, а потом выругался до сворачивания ушек всех присутствующих, в том числе и лежащих под наркозом, в трубочки, я не выдержала: — Вон из операционной, доктор Гордеев. Позови мне Лобова. Я сама закончу! Гордеев уставился на меня так, словно я сообщила ему, что групп крови всего две, или что бывает сердечный мозг, передал инструменты Наташе, а потом захохотал так, что задрожали инструменты на столе и даже операционные лампы. — Ну ты даешь, — отсмеявшись, проговорил он. — Такого в истории отечественной медицины еще не было. Это даже не супер наглость, это супер-пупер наглость! Но… жену на поле боя бросать как-то низко… И потом, я обещал Марине высокохудожественную вышивку. Суши, не спи! — Суши потом вместе с роллами есть будем, — хмыкнула я, — работаем. Отсос!

Елена Емельянова

— Я не могу больше! Я не могу! Понимаешь? Я живу с ним, как с маленьким ребенком и не знаю, что он выкинет через минуту! — Марина плакала у меня на плече, а я преступно мечтала о чашке кофе и рюмке коньяка: заявление гражданки Ивановой вышибло меня сильнее, чем мне показалось изначально. И пусть девочка не прошла к нам отбор — ее зарубили и психологи, и уровень физподготовки, но человеческая безмозглость меня буквально убивала всегда. — Я не могу… — Можешь, — вдруг отрезала я, — ты сама не понимаешь, что иначе уже не сможешь, доктор Нарочинская. Или Брагина? — Брагина, — сквозь слезы проговорила Марина, а потом вдруг посмотрела на меня изумленными глазами. — Почему не смогу? — А потому. Подумай сама. Я пока попрошу кофе. А потом поговорим, если хочешь.

Марина Брагина

Неожиданно оказавшаяся в клинике у Гордеева, Емельянова мою истерику пресекла, отправив думать, и я думала, а точнее вспоминала. С первого дня, с первого взгляда глаза в глаза, с первого крика, с первого скандала, с первой ночи. — О, подумала, — улыбнулась Елена Евгеньевна, пропуская в палату секретаря Гордеева с кофе и коньяком. — И что надумала? — Да все я надумала, — отмахнулась я. Признаваться в любви к Олегу чужому в общем-то человеку, мне не хотелось. — Ты как-то подозрительно спокойна, — удивилась Елена Евгеньевна. — Мои нервы тут погоды не сделают, Елен, — откликнулась я, — ждать нам еще долго. Будем ждать. — Ну да, догонять в этой ситуации не получится, увы. Еще кофе? — Нет. Хватит пока. Ждем. Ровно на этих словах тренькнул телефон Емельяновой, она прочитала пришедшее сообщение, немного изменилась в лице, встала, виновато улыбнулась, и сообщив, что дальше ждать мне одной, вышла. И я осталась ждать, стараясь не представлять, что сейчас происходит в операционной.

Александр Гордеев

Елена нас не дождалась. Когда мы вышли из операционной, Лены в клинике не было, а в моем кабинете спала Марина. — Потрясающе крепкие нервы, — пораженно прошептала Лерка, падая на кресло в приемной. — Лысый — потрясающий нейротренажер, — вывел предположение я. — Нет, — усмехнулась Лариса, — потрясающе вкусный чай с седативным. В качестве замены успокоительного имени Емельяновой. — Куда она, кстати, делась? — Не сообщила, но из кабинета буквально вылетела, — сообщила Лариса. — Езжай-ка ты домой, Саш. Когда Ленка оседлывает помело, угомонить ее можешь ты, не я. А я останусь, присмотрю. Завтра сменишь меня. — Выставила меня все-таки, гадюка? — я обнял жену. — Поеду. Звони, если что!

***

Мы гоняли с Андрюхой чаи, потому что канувшая неизвестно куда Ленка — это всегда тревожно. И выдохнули только тогда, когда совсем ночью силуэт ее машины мелькнул на дороге, потом тоненько пропела несмазанная калитка, а сама Лена устало прошла по дороге к дому. Но ее усталая походка совершенно не вязалась с шальным огнем в глазах. Так ее глаза не горели давно, очень давно. Я, по крайней мере, такой огонь видел еще до рождения ее старшеньких. — Готовься, Андрюха, — только и успел предупредить я до прихода Елены. — Ну что, насильник-потаскун, доволен? — язвительность, с которой Лена произнесла старинную оговорку Джеймса, от которой в гомерическом хохоте слег весь Киевский вокзал, а парочка тех самых «насильников-потаскунов», в миру носильщиков, едва не свалились на рельсы, совсем не вязалась с ее спокойствием. — Я теперь понимаю, чего ты так разводиться рвался. — Леночка? — опешившая морда Романова была хороша. — Леночка, что случилось? — Тебе привет от ВВ. А также предупреждение, что еще одна такая ситуация, и тебе никакая беременная шпионка не поможет, — Ленка протянула Андрею некие документы, в изучение которых тот мгновенно углубился. — И радуйся, что дед о твоей измене не знает, — рассмеялась, наконец, Лена. — Я ее убью, — после короткого чтения сообщил Андрей. — И зачем мне муж-уголовник? — философски пожала плечами Лена. — Чаю хочу, много. — Он и так уголовник, — заржал, наконец понимая расклад, я. — Ну, с этими статьями я уже как-то смирилась. Но большего, спасибо, не надо! Коньяк тащи. И завари чаю покрепче для жены уголовника!

Марина Брагина

— Болезнь Урбаха-Вите, — прошептал Олег, приходя в себя. — Это точно не твой диагноз, — выдохнула я с облегчением: если он вспомнил о таком сложном заболевании, то есть шанс, что Гордеевы справились. — Передай им. У девочки болезнь… — Угомонись уже, болезный! Гордеев, если ты помнишь, нейрохирург, и диагноз сам поставил, самостоятельно, как только все симптомы выяснил. А я им посоветовала девочку Шейнману передать. Они обещали подумать. Спи давай! Тебе надо поспать! — Посиди со мной! — Посижу, — я поцеловала его в щеку, — куда же я денусь-то? Эй, ты что делаешь, — тут же возмутилась я, убрав его руку от повязок на голове, — там же швы свежие! — Ты мне скажи, — преданно взглянув в глаза, выдохнул муж, — там хоть вышивка гладью? — Крестиком, — фыркнула я. — Так и знал, что Гордеев — лентяй и халтурщик!

Андрей Романов

Второе совещание по новому отделению Лена снова решила провести у меня. И я расстарался, ибо лжеобвинения меня царапнули, как и то, что отбила сей ядовитый клинок снова Лена. Маринованные лисички, курица и семга, удобные «рабочие» места — я очень надеялся, что совещание пройдет вкусно и плодотворно. И все было бы хорошо, да только супруга снова опаздывала. Приехавшие развлекались на скалодроме под присмотром моих инструкторов, и только Юлька попросила вывести Арсенала. Гладя на то, как она уговаривала коня поверить ей — тот все отступал от нее, пока не понял, что спорить с этой девочкой себе дороже, я улыбался, вспоминая, как сам увидел Ленку в седле. Рядом тревожно засопел Балашов, но Юля все-таки совладала с конем, взлетела в седло и… Конь не пошел, конь пополз, медленно, чинно вышагивая, будто он — пони, катающий малышей в цирке. — Я поседею с ней, — признался хохочущий коллега. — Ты поседеешь без нее, — поправил я его. — Давай выпьем лучше! — Нет, я потом, а то приедет Емельянова — голову оторвет. — Ну, эту змеюку я нейтрализую, обещаю, — протянул я Андрею рюмку, — пей, тезка!

***

Ленка приехала вскоре. Увидев Юльку в седле она усмехнулась, но ничего не сказала: видимо, уверенная, гордая посадка девушки на явно издевающемся над ней коне рассказала ей многое. Совещание прошло быстро, и только когда все собрались перекусить, Лена вдруг поинтересовалась: — А Настя-то где? — А вон она, цветочки собирает, — махнула рукой Соловьева. — А кто это с ней? — Нейрохирург из Склифа, — ответил Сашка, — уж не знаю как, но он с ней совладал. Правда, они теперь шерочку с машерочкой напоминают, зато, как сказал Лысый, все медсестры Склифа вздохнули спокойно. — Ну и исполать им, — махнула Ленка рюмку, — пьем, господа, пьем, курим, купаемся!