Три минуты тишины

Елена Емельянова

Ввалившийся ко мне в кабинет Лешка выглядел странно, если не сказать круче. Обычно абсолютно, каменно, монументально спокойный глава юридической службы сейчас напоминал кипящий чайник, норовящую взорваться скороварку или перекачанную ПТ-ху — примус, скачущий за несчастным Димкой по коридорам саблинской Помойки. — Что стряслось? Ты чего скачешь? — поинтересовалась я, одновременно отправив секретарю просьбу принести Леше ромашкового чая. — Нас расформировали? Меня сняли? СК развязал третью мировую? Или коллективно спятило все правительство вместе с парламентом и президентом? А, нет, не коллективно — я пока еще в уме. — Сейчас, — это слово Лозовой произнес, как «щазззз», — ты также заскачешь, — он протянул мне папку. Я открыла обложку, пробежала глазами первый лист, хрюкнула, с трудом сдерживая смех. — Ты чего? — не понял Алексей, едва заметно успокоившийся после нескольких глотков чая. — Ну Леш, ну Солнце мое, ну смешно же. Придурок снова решил встретиться с нами в суде. Ну так исполать ему. Отправь господину Сороке наше питерское решение, решение по нему и учебник урологии. — Зачем? — опешил Лешка. — Он поймет. И, a-propos, что снова Сороку не устроило? — Он пишет, что в процессе тушения пожара в бизнес-центре, где расположена его редакция, его избили. Причем избивал его непосредственно Грабовский. Сорока пишет, что Грабовский сломал ему челюсть и нос. — Попутно повредив ему челюсть и три ребра, а также сломал четыре руки и два носа другим членам редколлегии, а одному отшиб мошонку, предположительно, огнетушителем, — вольно процитировала я старый сериал, отчего Лозовой наконец-то захохотал. — Ладно, Леш, я все поняла. Сороку изнасекомим окончательно, а ты мне пока Сашку разыщи, поговорим с подполковником, что там стряслось-то.

Юлия Соловьева

Очередная прессуха шла привычно и буднично. Любимов отвечал на вопросы, Булинь, дожидаясь нашей с ним очереди — а мы презентовали репортаж о Пузыре и Гирееве, а точнее — об отряде и Пузыре — дрых у меня на руках, Андрей терпеливо ждал: делать на пресс-конференции ему было нечего, но он всегда появлялся, если на них присутствовали Бантик и я. Я уже готовилась выйти на сцену — коллега объявил крайний вопрос, когда девица, смутно знакомая мне, довольно громко и нервно спросила, можно ли ей взять интервью непосредственно у госпожи Емельяновой. — Оставьте заявку, мы ее рассмотрим, — крайне спокойно ответил Любимов, девушка кивнула, съежилась в кресле, и я шагнула на сцену. Я комментировала кадры рабочей хроники и просто фотографии, все время поглядывая на девчонку — в том, что она «рванет», я не сомневалась. Как оказалось, не сомневалась не только я. Едва я попрощалась со зрителями, Бантик, важно расхаживающий по сцене все время моего выступления, стрелой сорвался в зал, в несколько прыжков долетел до давешней барышни, запрыгнул к ней на руки и замурчал так, что его услышала даже я. — Они не понимают, как это важно, — проговорила коту девчонка и зарыдала, а я даже не удивилась, что рядом с ней уже был Андрей с непонятно откуда взявшейся тут аптечкой. — Позвоните Емельяновой, коллеги, кажется, это действительно важно, — спустя несколько минут попросил Андрей, а я вспомнила, где и когда видела эту барышню. Это именно она снимала «разоблачительный» репортаж в Карелии, по сути же оказавшийся панегириком всему отряду 4221 в истории со лже-спасателем. Репортаж этот как-то вечером показал нам, девчонкам, в Карелии Грек.

Александр Грабовский

Вызов к министру ничего хорошего не сулил, хотя я и не боялся — встреча с Емельяновой на пожаре на Башне производила впечатление штатное. Дурить товарищ генерал тогда настроена не была, и что-то мне подсказывало, что и сейчас не будет. Она и не дурила. Она слушала. Внимательно и серьезно. Слушала и рисовала карабин на листе бумаги. Наш, пожарный, а не альпинистский карабин. А я рассказывал. О том, как ребята извлекли едва живую девочку из лифта, как толстенький придурок рвался на вертолетную площадку, буквально сбрасывая со ступенек других эвакуируемых, один из которых при падении сломал ногу, как потел, орал и истерил. — Убила бы, — вдруг прошептала Емельянова. Я внимательно посмотрел на нее. Форма, карандаш в тонких пальцах, обручальное кольцо на пальце, серые, чуть запавшие глаза, четко очерченные скулы. Мне отчаянно захотелось прижать ее к себе, успокоить, но тут зазвонил ее телефон. Емельянова повернулась к столу с аппаратами, безошибочно сняла трубку. — Емельянова, день добрый, я слушаю вас, — проговорила она собеседнику, и столько силы и внутренней уверенности вдруг стала излучать, что желание защитить женщину, прикрыть, оберегать, появившееся, едва я ее увидел, разом пропало. Я задумался об этой трансформации и выпал, очнувшись только когда Емельянова попрощалась. — Честь имею! — трубка легла на место. — Ладно, товарищ подполковник, — Емельянова посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась, — я все поняла. Больше не задерживаю. Идите, служите. И пусть хранит вас святая Варвара.

Дмитрий Климов

Я совершенно не горел желанием ехать к Елене — дел в клинике, снова оставленной Грохольским на меня, было много, — но Ирина настаивала. Ирине очень хотелось поблагодарить Елену за Ульяну, но я был уверен, что в ответ на эту благодарность министр может отреагировать совершенно не линейно и не штатно: слишком уж прыткой оказалась тезка Громовой. Во всех смыслах прыткой. И если хоть десятую часть того, что мы выслушивали от педагогов, рассказали Емельяновой, боюсь, что она была готова принять быстрое и короткое решение. Емельянова с первого взгляда поняла, что меня что-то тревожит, затребовала объяснений, а выслушав их расхохоталась: — Дмитрий Николаевич, если бы ваша «Громова» была паинькой, ходила по струнке и не имела бы ни одного взыскания — я подумала бы о ее отчислении. А так — пусть шалит. Пока. Сам знаешь — наша профессия тихонь не любит, а вот бунтари приживаются. У меня вообще среди замов есть взрывник со стажем — качественно и с гарантией разнес химический класс школы. — Попроси его не делиться с молодняком опытом, — усмехнулся я. — Попрошу, ох, попрошу, — улыбнулась Лена. — Впрочем, он сам все понимает. А сейчас пошли в дом, ужин стынет! За ужином, отведав творения Валерии Петровны по имени «армлов», Елена Евгеньевна затребовала подробностей из корпуса. И, матерясь про себя, я вынужден был рассказать о «стойке смирно в положении лежа» — роскошном «залете» всего подразделения, пользующегося отсутствием офицера-воспитателя и устроившегося поспать в расположении под кроватями, вместо того, чтобы выдвинуться на зарядку, и обнаруженном там некстати вернувшимся офицером, на что Лена расхохоталась, зайдясь буквально в истерике. — Дааааа, — вытирая слезы и судорожно дыша, проговорила она, — времена и герои меняются, обстоятельства — нет. С той разницей, что предшественников этих героинь обнаружили не под койками, а в шкафах в учебном классе, и не офицер-воспитатель, а два высших офицера двух генеральных штабов, нашего и, как ни странно, «вероятного противника». Заступничество последнего и спасло. — С такими адвокатами и прокуроров не надо, — медленно произнес я.

Алексей Лозовой

Я собирался докладывать Елене материалы по Сороке и Грабовскому, но Лена попросила кофе для нас и углубилась в бумаги, позволив мне просто пить напиток: — Леш, это я в отличие от тебя, начинала с уголовного права и процесса, — проговорила она спокойно и ровно. — Я почитаю, потом поговорим. Кодексы только мне дай. Освежу в памяти, что в новом про оставление в опасности пишут. По старому ему до двух лет светило, а в новом что? — А в новом — до года в максимуме, — я протянул Емельяновой два новеньких томика УК и УПК с закладками на нужных статьях, глотнул кофе, а потом очнулся от негромкого голоса Лены, говорящего с кем-то: — Свяжи меня с Шиловым. Не срочно. Как найдешь. — Заметив мой удивленный взгляд, Лена пояснила: — Лень мне с этим пернатым возиться, и тебя грузить не хочу. Пусть коллеги возятся, ты только потом проекты заявлений по диагонали глянь, а то не дай Бог снова они перепутают что-то. — Гляну, конечно, — изумленно ответил я. — Еще что-то? — Нет. Спасибо, Леш. Иди!

Роман Шилов

От звонка двойки я вздрогнул. — Шилов моя фамилия, — привычно бросил я в трубку. Абсолютно неплановый звонок — входящая «кремлевка» никогда почти в планы не вписывалась — позволил отвлечься от анализа результатов питерской проверки, отчет по которой я читал вот уже какой час к ряду. И беда была не в том, что в Питере было плохо. Беда была в том, что плохо было с Женькой. Вырвавшийся из-под моего плотного контроля, нелогично считающий Пашку мальчишкой, господин Иванов принялся косячить в своем стиле. И если пьяный загул со стрельбой в баре прикрыл умница-Пашка, то прикрывать повторно сломанный ковалевский нос было некому. Хотя учитывая, что Лешенька абсолютно в его стиле, абсолютно волюнтаристски увел у парней из-под носа обоснованно задержанного фигуранта, я не знаю, удержался бы сам от мордобития. Хотя удержался бы, конечно. Я всегда работал головой, а не руками. А Джексон вот не удержался. И теперь господин Иванов ожидал своей участи, полируя кресло в моей приемной. — Я в курсе, — ехидно сообщил мне емельяновский голос. — Слушай, ты что за цербера посадил у себя в приемной? Сам Корнет нас с тобой уже час связать не может. — Аааааа, — протянул я, — это известный тебе Джексон. Его до сих пор в Кандагаре боятся! — Ну так ты передай ему, что я ничего за Кандагар-таки не знаю, — с непередаваемыми одесскими нотками сообщила Лена, — а вот за Пальмиру — вполне. А там боятся меня. И если еще раз он пошлет Корнета в Катманду, то сам полетит Эверест покорять быстрее своего собственного визга. С полпинка, так сказать. — Сначала хорошо бы, чтобы он на пенсию не полетел, — грустно протянул я, а Емельянова, услышав мою грусть, мгновенно затребовала подробностей. — Вариантов два, — выслушав, вынесла вердикт она, — хочешь — сама прикрою, хочешь — к себе заберу, поедет к Романову молодняк тренировать. Выбирай. — Да сам прикрою, — проговорил я, вспоминая, что вариант с «китайской ничьей» в нашей с Ковалевым истории уже был и даже понимая, что на Лешу есть у меня в загашнике, а потом вдруг представил, как детки Романова и Гордеева терроризируют Джексона, и расхохотался. О том, что в этом случае будет делать моя дочь, равно как и о реакции моей жены и родителей остальных детей я предпочел не думать. — А ты чего звонила вообще? — Да я тебе там материалы отправила, посмотри их, пожалуйста, или генпрокурору перешли. Я хочу, — я вздрогнул, ибо такие хотелки генерал Емельянова высказывала крайне редко, если высказывала вообще, — чтобы пернатого фигуранта наказали по полной. А в уголовке я только начинала, сейчас позабывала все. — Если ты хочешь, то я фигуранта навсегда закрою, — серьезно пообещал я. — Я никогда больше видеть его не хочу, — усмехнулась Емельянова, — но не столь радикальным способом. А за то, что товарищ натворил, он должен получить по полной. Его журналистку из лифта чудом спасли. Оставление в опасности, как по мне, полным составом. Плюс легкий вред под вопросом. — Получит, обещаю. У тебя все? — Да. Определишься со своим Джексоном — звони. Честь имею!

Владимир Любимов

О том, что Сороку закрыли, пресс-секретарь суда позвонила мне сразу. — Володь, готовься, вас рвать будут. Прессы было много, нас до сих пор пикетируют, сейчас к вам явятся. — Да пусть являются, — усмехнулся я. — Елена Евгеньевна нынче в полях, а на хозяйстве Орлов в режиме «Фантомас разбушевался». Он эту прессу на молекулы развеет, если коллеги из Росгвардии раньше не успеют их спасти. — Ну, удачи, — попрощалась Машка, а я пошел к Орлову.

Елена Емельянова

Атаку журналистов на несчастного только на первый взгляд Орлова я смотрела вечером, лениво развалившись на гостиничном диване. Журналистам повезло — Володя, которого поймали на ступеньках ЦУКСа явно по дороге домой, был настроен крайне позитивно. Я на его месте уже изнасекомила бы первого попавшегося под руку журналиста и насекомила бы второго. Володя же обстоятельно отвечал на крайне ехидные вопросы, категорически не обращая внимания на нескольких пикетчиков, выстроившихся напротив здания. Я хмыкнула, вспоминая законодательство о митингах. Пресса нормы одиночных пикетов явно нарушала, о чем им и сообщил неизвестно как оказавшийся у ЦУКСа Шилов. К моему изумлению, замминистра, крайнее время часто мелькавшего в ящике, никто из писак не опознал. Впрочем, на этот раз Шилов был в гражданке, и коллеги Сороки заявление Романа проигнорировали, чем не преминули воспользоваться полицейские, явно прибывшие к нам по вызову. Нарушителей упаковали, оставшиеся разбежались сами. — Ну вот и славно, — усмехнулась я, а потом позвонила Орлову. — Вов, с крещением! — искренне поздравила я. — И Шилову спасибо от меня передай, он поймет, за что.