Стихийный Дух

Закат. Он мог бы смотреть на закат вечно. Может потому, что магия заходящего солнца именно в том, что его очарование – неуловимо? Лишь несколько минут по неширокой улице старого, европейского городка, по брусчатке, витринам, плетёной мебели уличного кафе разливались алые, будто кровь, отсветы. Плескались в бокале вина, зажигали в прозрачных, холодных от природы глазах мужчины, огненные искры. В такие вечера он почти не помнил о том, что с того дня, как он покинул дворец Акаши прошёл ни один десяток лет и всё произошедшее там жило в нём, так же трепетно, ярко и отчётливо, как вкус вина. За это время он успел получить пару новых профессий, жениться. Зная, что невеста тяжело больна, незаметно для неё, играя временными петлями, длить её жизнь. Похоронить, когда пришло время. Переехать. Покровительство Акаши существенно улучшило жизнь стихийного. Охотники заполучить себе пророка оставили его в покое, пологая, что Камень Себастьян принадлежит Королеве Проклятых. Он был благодарен и не испытывал ни малейших сомнений в правильности своего решения. Шли годы. Но ничего не изменилось. Он всё ещё был там - на Балу Основателей Нового Орлеана. В тёмном саду. У её ног. Вёл себя, как идиот и пел дебильную песню про пенис, а она, Королева, смеялась, делая вид, что всё это - норма. Когда-нибудь он вернёт ей долг. Ничего бы не вышло. НИЧЕГО. Они слишком разные, но, видимо в этом и была тайна притяжения. Для него - её образ жизни, с огромной, не знающей тишины семьёй, войнами, территориальными распрями, магическими поединками и вереницей любовников - суета. Для неё его Покой - Смерть. Та самая, что считается дурным тоном среди Рождённых. Себ Рождённым не был. Его вид, стихийные духи, кт позже люди назовут пророками, помнил, как первые позвоночные выбрались из океана на сушу. Это было очень давно, и когда именно Стихийные осознали себя, а не просто были в мире, наслаждаясь его тишиной - неизвестно. Вампиры пришли в бытие, развивались, строили свою иерархию совершенно иначе. Никто не предполагал, что однажды двое, Королева Вампиров, и Стихийный, будут смотреть друг другу в глаза и... не понимать друг друга. Но разве смысл в понимании? Себастьян пил вино, смотрел на закат и одними губами, неслышным шёпотом подпевал песне, доносящейся из открытых окон : "Бери меня в плен свой. Держи, чтоб остался! Ты первая в жизни, кому бы я сдался…» - Ещё вина? Или чего-то другого? Голос официантки оторвал его от созерцания пронзённой лучами заходящего солнца улицы. Мужчина перевёл взгляд на девушку и подумал, что волосы её, торчащие в стороны непокорным ежом, напоминают цветом клубничную жвачку. А нежная, небольшая грудь, едва прикрытая топом, наверняка в таких же бледно золотистых веснушках, как лицо и плечи. На бейдже размашистая надпись «Ванда». - Тебя. Когда ты кончаешь? - При любом удобном случае! Многообещающе улыбнулась и, задев бедром, удалилась, с его бокалом на подносе. Он более чем щедро расплатился и покинул кафе, бросив взгляд на расписание и запомнив время закрытия. За час до возвращения сюда нужно прислать цветы. Ванде. Себастьян сел в авто. Взялся за ключ и криво усмехнулся в зеркало заднего вида. «Когда-нибудь, Акаши. Но точно не сегодня.» Он уважал себя и свой выбор. Вины Королевы Древних в том, что она не выбрала его – нет. Но не с мишкой же плюшевым ему спать. А Ванда, при ближайшем рассмотрении, оказалась Ванедой, ведьмой достаточно мудрой, чтобы не переходить дорогу вапирше, претендуя на её собственность. И достаточно юной, чтобы не отказывать себе в удовольствии из-за таких мелочей. И Стихийный не успел оглянуться, как пустил корни в небольшом городе N, с ведьмой, которая была ошеломительно изобретательна в постели и умела уважать личное пространство. Она уезжала на шабаши и возвращалась когда хотела. Он изучал итальянскую архитектуру эпохи Возрождения и практиковался в изготовлении керамики на гончарном круге. Но через несколько веков Ванеда стала замечать, что её спутник всё чаще замирает, глядя на закат, и просыпается по ночам без причины. Невысказанный, но явный зов хозяйки пророка витал в воздухе. Ведьма часто заводила разговоры «о нас» и о том, что необходимого покоя и безопасности такая хозяйка обеспечить не может. Да и вряд ли она ему «хозяйка». О том, что нет лучше способа удержать такого как он, чем размотать поводок на всю длину. Или Себ считает её, Ванеду, круглой дурой? Стихийного это раздражало. Не обиженный щебет влюблённой девушки, нет. Это было как раз понятно. Он был верен ей, на сто процентов. Физически. А мука длилась и набирала обороты. Акаши думала о нём. Нуждалась в нём – и не звала. Их презрительно дерзкое «Заскучаешь, позови! – Заскучаю, позову» сводило его с ума. Она свободна, и может думать о ком угодно, в том числе и о нём. Но будь он проклят, если сдвинется с места в сторону Нового Орлеана хотя бы на сантиметр. Порой, Себастьяну вполне сносно удавалось убедить себя в том, что той Королевы, что он помнит столько лет – не существует. И никогда не существовало. Он выдумал её себе, тем вечером, под яркими лампами бального зала, в плену их первого и последнего вальса. Это почти помогало. Но когда в его сон вплелось почти неслышное «Приди…» он рухнул в омут прямого перехода, не вставая с постели. Холодная земля, родная стихия, в которой, развоплотившись до сгустка чистого сознания, он перемещался, гасила ненужные эмоции. Обычно. Сейчас почему-то всё было иначе. Ему было больно, как Камню бывает больно совсем не часто. « Я убью её, – внезапно понял он. – Убью. Вампиры так кичатся своей «вечной жизнью», что забывают о том, что убить можно любого. Нужно лишь знать – КАК. Вопрос времени. Она не будет принадлежать мне. Я не создан для того, чтобы принадлежать кому бы то ни было. До встречи с ней, я считал, что живу, но только существовал. Она не дала мне ничего, кроме боли, и если это – и есть жизнь, то она мне совсем не нравится. Я потерял ПОКОЙ. Я убью Акаши и то, что не может быть моим, больше сможет меня мучить.» Эта мысль пришла ему в голову и стала решением удивительно естественно. Он не лишил жизни ни одного существа, а теперь хочет убить ту, рядом с которой понял, что значит – жить. «Стареешь, Себ. Эта вампирская вертихвостка изменила тебя за пару встреч, вскипятила тебе мозги, при этом никак особенно не стараясь. Бороться за неё бессмысленно, она никому не верна сама и чужая верность для неё – пошлая шутка. Акаши умрёт, лет 50 – 70 и ты снова войдёшь в колею. Убить один раз, чтобы больше не убивать самого себя изо дня в день, делая вид, что эта жажда не страшнее пытки. Сотым воздыхателем в списке ты никогда не будешь. Она нужна тебе и это становится проблемой. Проблемы нужно решать.» Все эти гордые мысли вымело из головы Стихийного, как только он вышел на поверхность. Здесь был сад… Тот самый. Полный потайных беседок и глубоких, влажных теней. А вон там, за поворотом, скамья, где он сидел тогда рядом с ней. Неуверенный, робкий, как мальчишка. Мечтал пожаловаться на раны, выпросить немного заботы, а единственное, на что хватило, это незаметно перебирать пальцами подол, её лежащей на гравии тропинки юбки… Здесь был сад… Раньше. Ещё горячее пепелище исходило струями сизого дыма. Они причудливо алели в лучах вечернего солнца. Изглоданные пламенем магической атаки, будто вырванные гнилые зубы, тут и там виднелись остовы прекрасных некогда деревьев. Коряги тихо дышали оранжевыми и голубыми всполохами. Перешёптывались, потрескивая, угли. И всё эту картину насилия и разрушения венчали исполинской горой руины замка Королевы Проклятых. Пророк Себастьян осознал, что стоит с приоткрытым ртом лишь тогда, когда пересохло в горле. Усилием протолкнул в пищевод ставшую вязкой слюну и прохрипел: - Акаши… Маленькая, где же ты? К развалинам он бежал. Спотыкаясь, пачкая в золе и грязи безупречный чёрный костюм. Информация, остаточные волны заклятий гудели, вибрировали в воздухе и поэтапно восстановить причины и исход битвы было совсем не сложно. Если бы это было важно. Если бы Себ хоть на секунду задумался об этом. Впервые в жизни Стихийного духа охватил ужас: животный, нерассуждающий. И защититься от него, взять под контроль пророк не мог, не умел. До встречи с Акаши он чувствовал только лёгкое раздражение при приближении ведьм или охотников и лёгкое же облегчение, когда от них удавалось избавиться. Пророк отыскал среди хаоса стекла и каменных блоков узкий проход и протиснулся в него, не замечая треска рвущееся ткани. Метр за метром, забыв о возможности прямого перехода и о том, что будь тут кто-то живой, его бы было можно просто позвать снаружи, он прорывался вглубь и наверх. Как обычный, обезумевший от страха за чужую жизнь, смертный. Он нашёл её там, где впервые к ней прикоснулся. От кабинета Королевы осталось немного, но чутьё не подвело. Она ждала его? Или поднялась на ноги поприветствовать мародера, решившего поживиться на развалинах её дома? Не имеет значения. Мужчина и женщина бросились друг к другу навстречу так, будто весь мир рухнул всего секунду назад. И замерли, вцепившись намертво, чтобы не сойти с ума окончательно. Зацепиться разумом, душой, за единственное, оставшееся неизменным в царящем кругом Аду. Может быть, Акаши тихонько плакала. Она мелко дрожала уткнувшись лбом ему в ключицу, в сумраке развалин, прочерченных неверными лучами бледного света её лица было не разглядеть. Пророк наконец-то делал то, о чём мечтал веками. Держал её в объятьях, хрупкую, невесомую. Целовал пахнущие гарью волосы и едва слышно, будто даже сейчас кто-то мог подслушать, шептал: - Девочка… маленькая моя, я с тобой. Ничего не бойся, теперь всё будет хорошо. … Я с тобой… Я л… Стихийный подавился рвавшимся наружу словом, когда услышал звон пряжки ремня и шелест расстёгивающейся ширинки. А потом узкая ладошка оказалась у него в штанах. И было похоже, что Акаши знает, что делает. Мужчина судорожно вдохнул и забыл выдохнуть. СЕЙЧАС?! «Этоо… последствия шока, конечно. Она пережила этот кошмар и выжила, это… естественная реакция, тело требует своего, требует жизни, в любом её проявлении. Но… Акаши ведь не в себе. Ты же не воспользуешься состоянием перепуганной, отчаявшейся девчонки? Ты же не…» Ты-то ею не воспользуешься. А вот она тобой – запросто. С неожиданной для такого миниатюрного существа силой, Королева толкнула его назад. Себастьян, не совладав со спущенными штанами, упал на спину, на единственный пятак не заваленного обломками стен и мебели, пола. Она бесстыже задрала юбку и оседлала его, едва он успел приподняться на локтях. Он грезил о ней, как о непостижимой тайне. Мечтал проникнуть в глубину её мятущейся души. Глубина оказалась горячей, тесной и влажной. Ловить её взгляд, убеждать: «Ты – не такая. Ты – НЕ ЭТО!» было поздно. Ритмично поднимаясь, не жалея обнажённых коленей, она трахала его, зло и цинично. Спрятав лицо за волнами спутанных, опалённых волос. «Даже сейчас, ДАЖЕ ТЕПЕРЬ она остаётся верна себе, - мысли бились о свод черепа, обдавая жаром. Мужчина ощутил незнакомый ранее спазм в горле. Дыхание перехватывало, щипало в сухих глазах. Это было горе. Неведомое прежде. Человеческое. – Даже сейчас она считает, что НЕ ТВОЯ. Она должна вертеть кем-то, или она никто и ничто… Ну, я тебя, сука. Сейчас ты своё получишь.» Он стремительно сел и разорвал на ней платье, от горловины до пояса. Перехватил Акаши поперёк тела и насадил на член полностью, одним рывком. Она коротко вскирнула, запрокинув голову и изогнувшись, подставляя грудь под его губы. Зашипела, словно рассерженная кошка и больно вцепилась ему в волосы. Поздно. Он легко перехватил инициативу. Знать заранее, что он привык к более агрессивному сексу, ей было неоткуда. Может она проклинала, может, любила в эти минуты. Он чувствовал только одно – Акаши, ЕГО АКАШИ – обнимает его за плечи. Царапает коготками шею, льнёт к нему, шепчет в ухо неразборчивое, всхлипывает, обжигает ему щёку прорвавшимися сквозь стену самообладания, наконец-то, слезами. Так… этого ты хотела? Как долго эта война, эта случка длилась, засекать было некому. Минуту назад они вламывались друг в друга, срастались телами, сливались дыханьем. А потом он просто отпустил её, опустошенный. Она просто поднялась на ноги и отошла прочь, к тому, что совсем недавно было окном. Было почти темно. Они не заметили, как догорел закат. Стихийный, не спеша, приводил в порядок одежду и думал, что вот сейчас, она отдышится и заговорит с ним. О том, что произошедшее – ничего не значит. Это даже не секс по дружбе, так, сброс напряжения. На перепачканном личике с дорожками слёз - невинная улыбка. Приподнятая левая бровь. Плохо же она его знает. «Я думал, что не могу принадлежать никому. Я был наивным, самовлюблённым идиотом, Акаши. Я бы провёл вечность с тобой. Я бы был терпеливым и нежным. Верным. Только тебе это нахер не надо.» Наверное, услышав, как он встаёт, она припомнила, что стоять к пророку Себастьяну спиной нежелательно. Королева обернулась, но заготовленная улыбка застыла, и исчезла с лица, будто кто-то её стёр. Потому что мужчина, которого она уже сочла приручённым, подошёл к ней совсем близко и взял рукой за горло. Не проронив ни звука, не попытавшись высвободиться, она сделала крохотный шажок назад и упёрлась в обломки каменной кладки. Тогда она посмотрела ему в глаза. И увидела в них день - час, миг – своей смерти. Невообразимо далёкий, и близкий, как его дыхание. Однажды, здесь, в её кабинете, в другой, немыслимо беспечной жизни, он исцелил её. Сейчас, точно таким же способом, он ускорит бег времени, до тошноты и слабости в ногах, до свиста в ушах и просто дождётся, когда она умрёт. Так легко. Сколько времени на это потребуется? Смять и выбросить, как салфетку, века, тысячелетия, отпущенные Великой и Всевластной Королеве Акаши? Минуты четыре. Вихрь времени, захватил их, завертелся, смазывая очертания, стирая границы пространства. Женщина покорно ждала смерти. Но прожитое не вилось перед её внутренним взором радужной лентой. С удивлением она осознала, что думает сейчас только о нём. О его руках на своём теле, о неистовых, сумасшедших поцелуях. О том, что за грудами камня, снаружи снова ласковая, летняя ночь. А в сгоревшем саду, там, в глубине, лежат останки сгоревшей дотла скамьи. И тогда она ощутила, как ослабившая хватку широкая ладонь соскальзывает с шеи и опускается на грудь, туда, где уже лежала однажды. Пророк наклонился и прижался щекой к её виску. На мгновение показалось, что земля уходит из под ног, что сейчас раздастся грохот, и придёт боль, и перемолотые магией стены просядут, похоронив их обоих. Но это был лишь второй временной вихрь. Поток такой мощи, что руины замка застонали под ним, приходя в движение. - Ты хотел убить меня, целитель. Теперь врачуешь. Почему передумал? Он не ответил. И тогда она поняла, что происходит. Её царапины и ушибы сейчас приходили в норму, наливались силой. Но магия Стихийных имеет свои, непреложные законы. Если Себастьян делает это, значит, в будущем она бы исцелилась и сама, он лишь ускоряет процесс, пробуждая к жизни скрытые резервы её же тела. Но вокруг, за мерцающей завесой второго временного вихря, из пепла поднимался… …её замок. Будто в ускоренной съёмке, покорные времени, вырастали заново разрушенные стены. Ослепительно вспыхивая, срастались в выпрямляющихся оконных проёмах, стёкла. Тянулись ввысь башни с гордыми, известными на всю округу, шпилями. От самых глубоких застенков, от основ фундамента вилась по стенам, подобно переливчатой кровеносной системе сеть охранных, защитных и боевых заклятий. Не выдержавших сегодняшней атаки и новых, неизвестных ей, но древних и надёжных, как корни гор. Это было невероятно, но не верить очевидному Акаши не могла. Она никогда не думала, что безразличные и безучастные ко всему Стихийные духи способны на такое. Может, вампирам известно о них не всё? Не бойцы, не встающие ни на одну из сторон, вечно прячущиеся, трясущиеся единственно за свой «покой», пророки интересовали сильных мира сего только способностью видеть будущее. И выше головы не прыгнешь. Но со звуком, похожим, то ли на стон, то ли на далёкий, утробный раскат грозового неба, на её глазах из небытия, водоворота магии и времени, вырастал, рвался в небо её замок… … Её дом, её гордость! На каком резерве происходит это чудо? Качнулись, блеснув в свете звёзд и молодой луны, хрустальные подвески люстры под потолком кабинета. Точно такого же, как до атаки. Даже чашка с кофе стояла там, где она её оставила. И всё теперь будет, как прежде. Всё будет хорошо. Сейчас они спустятся вниз по широкой лестнице, и он возьмёт её за руку. Найдут в саду невредимой ту самую скамью и Себ, не вынеся пафоса ситуации, как тогда, спросит: «Хочешь, я спою для тебя?» И она заранее зная, что песня будет пошлой и смешной, скажет «Да.» - Спасибо тебе, Стихийный. Она привстала на цыпочки и поцеловала его в лишённые жизни губы. Каменное изваяние покрылось мелкими трещинами. Они становились всё крупнее и через пару секунд то, что недавно было Пророком Себастьяном, каменным крошевом, вычерпанной, отработанной до последнего предела породой, хрупкой, как мел, осыпалось с тихим стуком. К её ногам.