И что ты будешь делать?

Диппер скомкал очередной лист, испещренный нагромождениями вычислений, добела стиснул пальцы в кулак и прикрыл глаза. Где-то полчаса назад он уронил любимую кружку на пол, разбил цветастую керамику и вымочил все носки. Носки так и не высохли, времени переодеть их не было, сварить новую порцию кофе — тоже. Возможно, оно и к лучшему, потому что Диппера трясло, как осиновый лист на ветру, а сердце вопреки анатомическим нормам разрывало ноющий от голода желудок. Если коротко, Пайнс переживал не лучшие свои дни. Всё началось с родительского развода. Выяснилось, что отец уже не первый год крутил интрижки на стороне. В этом конфликте Диппер без раздумий встал на сторону матери, за что поплатился полным лишением отцовского финансирования. Стипендии за успехи в учёбе едва хватало на оплату этого самого обучения и общежитие. Остальные расходы удалось свести к минимуму, но вот питаться солнечным светом Диппер, к большому своему сожалению, так и не научился, а потому вынужден был крутиться больной белкой в колесе — точнее, в замкнутом безнадёжном круге. На носу были экзамены. От их результатов зависело, продолжит ли он получать выплаты от университета, или дорога ему будет одна — до конца дней в надувной костюм хот-дога на ближайшей заправке. Десять баксов в сутки — тоже дело, уныло думал он, когда запас энергетиков снова подходил к концу, и нужно было выклянчивать подработку за пределами кампуса. Впрочем, надувной костюм в виде сосиски в тесте был ему безнадёжно велик, в нём было душно и печально — и даже это было лучше, чем бесплатная стажировка. Быть может, компании, принимающие стажёров, и открывали дороги в дивный новый мир для юных специалистов, но до экзаменов оставалось меньше недели, попытки успокоить маму и не помереть с голода пожирали то время, что следовало до последней секунды тратить на подготовку, и десять баксов в значимости перевешивали для Пайнса любые светлые перспективы. Будто назло, именно в этот месяц Сайфер решил, что редких регулярных встреч ему недостаточно. Диппер не знал, кому эта белобрысая паскуда давала на лапу, но в общежитии Билл крутился едва ли не каждый день, как у себя дома. Справедливости ради, он не был совсем бесполезен. Например, он мастерски воровал с кафетерия бутерброды и умел колдовать над кофейными автоматами так, что те глотали пятицентовые монетки, будто доллары, и выплевывали взамен полные стаканы эспрессо. Пару раз Билл расщедрился и угостил его пиццей, которую заказал за собственные деньги, и, наверное, Пайнс не пал жертвой голодной смерти только потому, что его родственная душа крутилась поблизости. С другой стороны, шума от Билла было всё так же много, раздражения — ещё больше, и он раз за разом мешал сосредоточиться: то попытками залезть Дипперу в штаны, то пьянками на этаже, то занимательными байками, которые заканчивались, как правило, тем, что кто-то из действующих лиц переламывал все конечности, кто-то отправлялся под конвоем в ближайшее отделение полиции, а сам Билл в перьях и золоте заваливал в койку очередную потрясную цыпочку. Диппер в эти байки не верил, но в задницу Сайфера посылал исправно, как по расписанию. Билл послушно направлялся в указанном направлении, но — вот же сраный бумеранг — всегда возвращался обратно. Если Дипперу везло, с карманами, набитыми бутербродами. Если не фортило — с перегаром, пачкой гондонов и помятым букетиком, явно собранным на университетской клумбе. Даже сейчас Пайнс не удивился, только вздохнул устало, когда его вздёрнули со стула и волоком потащили на кровать. Мозг отказывался функционировать напрочь. В голове задумчиво булькали рыбки — пряная желтизна чужих глаз смазанным пятном плавала в опасной близости от его лица. Учитывая, что одна из глазниц у Билла всегда была прикрыта повязкой или специальной металлической бляшкой, в глазах у Пайнса двоилось, а это был совсем уже дурной знак. — Такими темпами ты быстро сдохнешь, Сосна, — горячечный шёпот мазнул ушную раковину, кончик заострённого носа потёрся о висок, в жёстких каштановых завитках. — И пустят тебя на поленья, или зароют поглубже гнить. И будешь ты, словно какой-нибудь бронтозавр. Пройдут тысячелетия, и пустят тебя на топливо для космических кораблей... Мечта светлая. Красивая мечта, не спорю, но я как же? Что будет со мной, когда ты протянешь лапки, а, мерзопакость моих очей? Диппер лениво пихнул его в грудь и перевернулся на спину. Он упустил момент, когда Билл ухитрился стащить с него промокшие носки, но без них ногам было очевидно комфортнее. Желудок издал печальную трель и отозвался болевым спазмом. До конца экзаменов, а значит, возможности пойти на приличную подработку, оставалось меньше двух недель — сущий пустяк, конечно, но Диппер слишком устал, чтобы барахтаться дальше. Было тяжело. Обидно на отца, поступившего так с мамой, грустно за саму маму, стыдно за себя, не успевшего к третьему курсу обрасти хоть какой-то финансовой подушкой, чтобы не зависеть от родителей — он ведь взрослый, здоровый парень, ему так нравилось держать свою жизнь под контролем, так почему он это допустил? — Ты, надо полагать, обосрёшься от счастья, — желчно отозвался он, просто чтобы ответить хоть что-то. Грубить не было нужды. Откровенно говоря, хамство страшно его утомляло. Он хотел не этого, честное слово, он был бы счастлив общаться если не тепло, то хотя бы мирно, но за годы их знакомства усвоил твёрдо: мягкость Билл принимает за слабость, близость — за глупость и всегда, раз за разом, без исключений, кусает кормящую руку. Сейчас Диппер не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы держать оборону, однако трепыхаться из чистого упрямства пытался. Лицо Билла перед глазами странно расплывалось. По телу чудились прикосновения горячих рук — будто бы ласковые, успокаивающие. Диппер привык, чтобы эти руки сжимали и тащили, волокли за собой, обжигали бёдра звонкими шлепками, вгрызались костяшками пальцев под рёбра и оставляли синяки на коже, и он решил, что ласка в касаниях чудится ему, как очень странный, но до печального хороший сон. — Ты придурок, Сосна, — вздохнуло его дивное наваждение. — В чемпионате придурочности отдал бы тебе пальму первенства, только жирно будет. Перебьёшься. Тебе всё равно много не нужно. Он убрал руку. Стало холодно, и Диппер, уже проваливающийся в глубокий обморочный сон, потянулся за источником тепла. Ему снилось, будто во сне его обняли и прижали к себе. Будто гладили по волосам и спине. Будто метка на руке пульсировала приятным и тяжёлым жаром, который волнами расходился по телу — снимал усталость, дарил удивительное спокойствие. Разумеется, это не могло быть правдой. Они ни разу даже не целовались. Трахались — да. Секс был потрясающим, и отрицать это Диппер не собирался, но поцелуи, объятия, все эти щенячьи нежности — это было не про них. Ничего приятнее Дипперу не снилось ни сейчас, ни годы спустя. Ещё приятнее оказалось пробуждение — в прекрасно отдохнувшем теле, без измотанности на грани обморока и с бумажником Сайфера, забытым у него на рабочем столе. Будучи человеком принципиальным и честным, Диппер весь день пытался дозвониться до Билла, чтобы вернуть деньги — целых триста баксов мелкими купюрами. Но Билл не брал трубку и пропал из общежития, и Диппер решил, что судьба сделала ему подарок, отказываться от которого вздумал бы только конченый идиот. Денег с лихвой хватило, чтобы дотянуть до конца блестяще сданных экзаменов и начала нового семестра. Везение продолжилось: в тот же месяц на его успехи обратили внимание, и Диппер получил невероятно удачное приглашение на оплачиваемую стажировку. Деньги на возврат долга он откладывал с первой же зарплаты и спустя четыре месяца всё-таки вернул Сайферу всё до последнего цента. Диппер помнил: Билл ухмыльнулся, убирая банкноты в задний карман брюк, и только тогда до него дошло. — Ты… — задохнулся он. Осознанное не сразу получилось уложить в голове. Он мог только придурковато моргать Биллу в лицо, пока, наконец, не собрал слова в кучу: — Ты ведь специально там торчал! В общаге! Не потому, что тебе было скучно, не потому, что выселили из съёмной квартиры, ты всё наврал! И деньги оставил только затем… Сайфер презрительно фыркнул и застегнул брючный ремень. Его трусы при этом памятником несдержанности остались висеть на лампочке без плафона под потолком. Диппер прикинул расстояние до потолка, свой рост и шансы достать чужое бельё без унизительного вызова местного ремонтника с лестницей и от души пожелал ублюдку до кровавых мозолей натереть причинные места. Билл между тем картинно закатил единственный глаз. — О, Сосенка, — скукожил он ехидное хлебало, — я понимаю, к чему ты клонишь. Я выступил истинным героем, рыцарем на кудрявом ослике в лице твоей скромной персоны, и ты решил, будто акция милосердия была организована в твою честь? Не для моей выгоды, не чтобы оставить тебя в должниках и насладиться зрелищем? Не за тем, в конце концов, чтобы перестать падать вместо тебя в голодные обмороки? Ты в самом деле считаешь, будто я сделал это для тебя? Чувство разочарования было знакомо Дипперу больше прочих. Он отвёл взгляд на облупленный ламинат в прихожей, на собственные дурацкие полосатые носки и понял, что из-за кома в горле не может сказать ни слова. Что-то такое ядовитое было в тоне Сайфера, что весь запал, вся робкая радость от понимания — он был важен, о нём заботились, Билл сделал что-то ради него! — исчезли, не оставив и следа. — Я знаю своё место, Сосёныш, — добавил Билл, понизив голос почти до шёпота и сделав к Дипперу шаг, — хорошо было бы и тебе знать своё.

***

Билл сиял довольной улыбкой тем ярче, чем ближе они подъезжали к пункту назначения. Фальшиво подпевая Тейлор Свифт, он курил в окошко, тёр ссадину на морде и часто украдкой поглядывал на Пайнса, который замечал каждый его взгляд, но никак не комментировал увиденное. Официально он всё ещё игнорировал Билла. Неофициально — говорить просто не хотелось. Не со злости, что примечательно. Стало будто бы легче. Ещё и всплыло дурацкое воспоминание — Диппер давно забыл о том разговоре, вычистил из памяти, как грязное пятно с рубашки, а сейчас, паркуясь возле большого и красивого, в три этажа, дома с разбитым вокруг зелёным садом, поверить не мог, что так легко повёлся тогда на билловское «нет». Что всерьёз думал, будто это ничего не значит. Что позволил задурить себе голову. Диппер заглушил двигатель и, не спеша выходить из машины, задумчиво притих. Сайфер сладко потянулся и покосился на него здоровым глазом. — Ты сказал мне однажды, что мне следует знать своё место, — сказал, наконец, Пайнс. — И где же оно, по-твоему? Просто уточняю. На будущее. Он знал, что сделает Билл, и не прогадал: ему нравилось, как работает обострённая связь, когда он не пытается пресечь её на корню. Сайфер без улыбки протянул руку и аккуратно обхватил пальцами его подбородок, потянув, чтобы их лица оказались ближе. — Рядом со мной, Сосна, — ответил он, криво усмехнулся и добавил едко: — черти бы тебя драли. На душе стало совсем легко. Пайнс с трудом подавил улыбку. — Мне и тебя более чем достаточно, премного благодарен, — отрезал он и, стряхнув чужую руку, первым вывалился из салона. Сайфер последовал за ним. Нагнал, правда, лишь в паре шагов от крыльца и крепко вцепился в запястье, удерживая на месте. — Готов? — спросил он шёпотом. — Будет тяжело, но что будет ещё и весело — это я тебе гарантирую. Диппер отцепил его пальцы и, помедлив, переплёл со своими. Это будет выглядеть убедительнее, подумал он. Всё дело только в этом — они должны сыграть счастливую парочку достоверно, чтобы их маленькая авантюра гарантированно увенчалась успехом. Что будет дальше, Пайнс не знал. Возможно, процедура разделения уже не виделась ему такой уж соблазнительной перспективой, но кто знает? Возможно, Билл хотел именно этого, что бы там ни болтал. Чисто теоретически. Он поразмыслит над этим позже. Диппер постучался в дверь; в глубине дома почти сразу послышался характерный звук приближающихся шагов. — И ещё, — добавил Билл перед тем, как им всё-таки открыли, — тебе следует знать, Сосна: я заранее извиняюсь. Пылко, пламенно и далее по списку. Будешь бить — постарайся не по печени, ладно?