Аид

Питеру никогда не нравился Суд. Эта система заставляла его испытывать разочарование в его Царстве — почему все происходит именно так? Почему все невинные души попадают на Поля Наказаний, а души с окровавленной историей идут по длинной дороге Эллизиума? Ему казалось это несправедливым, как и все в Царстве его отца. Это казалось неправильным, и Питер на самом деле старался всё изменить, хоть и не имел сильной власти над Подземным Миром. Являясь сыном Аида и Персефоны, Питер, хоть и приобрёл большинство черт от матери, имел в своих руках безграничные способности и власть. Даже больше Зевса. Потому что смерть никогда не обходит никого стороной. И понимая это, Питер старается намного меньше показывать свои силы, сведя их использование к самому малому. Юный бог не мог сказать, когда в последний раз использовал их. В том веке? Или, быть может, несколько веков назад? Для богов время течёт по-другому, и Питер давно потерял счёт времени. Его отец был могущественным. Старший среди Большой Тройки. Питер видел его силу абсолютно во всём, и готов был поклясться, что отец и его сила преследуют его повсюду, будто бы спрятанные под великим шлемом. Питер не готов был смотреть ему в глаза, но постоянно видел его отражения в серебряных приборах за принятием пищи. Он сидел в отдаление от Аида за столом, напротив него, но не слишком далеко, чтобы наконец быть хоть чуточку спокойней. Их отделяли несколько метров, как и положено всем обеденным столом в королевских семьях, но Питер всё равно чувствовал, что холодное дыхание отца опаляло его совсем рядом. Он не боялся отца, нет. Аид не сделает ему ничего плохого. Питер скорее боялся самого себя. Что он ещё сделает такого, что расстроит своего драгоценного папу? Папу, у которого в руках смерть. Папу, который сражался со своим отцом. Который забрал себе Подземное Царство. Который управляет всем намного больше, чем его дядя Зевс. Зевс даёт жизнь? Аид её забирает. И иной раз несправедливым путём. И поэтому Питер не готов мириться с этим. Питер думает, даже нет, он знает, что загробная смерть должна быть лучше, чем её представляют. Поля Наказаний это самый редкий выход, и, если Питер станет верховным правителем (от этого у него перехватывает дыхание), он обязательно уберёт их. Или будет использовать в крайний случай. Если он, конечно, будет. Персефона была с Олимпа. И это, пожалуй, единственный источник света в Царстве. Питер любил с ней находиться, любил теплоту её рук и приятный запах цветов, исходящий от её волос. Персефона была сердита, но она была светлой, как и его бабушка Деметра. Питер любил свою мать всем сердцем, и готов защищать её всеми своими силами. Он даже воспользуется своими способностями, если придёт время. У Персефоны нежные руки с аккуратными ногтями, длинные рукава бесконечных платьев и цветы, вплетённые в тёмные волосы. Её кожа не такая бледная, как у отца, — она наполнена жизнью поверхности, теплом солнца и длинными летними днями с прохладным ветерком. Питер буквально чувствовал греющие лучи солнца на своих щеках, когда Персефона гладила его перед сном, и любил эти яркие запахи цветов. Это не гранат и не Асфоделус, что постоянно растут в Подземном Царстве. Это что-то другое, что-то неизвестное для парня, и то, что никогда не покажет великий Сад Персефоны, который она высаживала своими руками. Иногда и с помощью Питера. Питер хотел попасть на поверхность. До ломоты в рёбрах. Он хотел увидеть солнце, погреться в его лучах, увидеть своих родственников и дать Баки нового воздуха. Джеймс, кажется, задыхался в Подземном Царстве, постоянно вспоминая Поля Наказаний. Ему было сложно это перенести, и Питер старался облегчить его боль. — Здесь так приятно пахнет, — произносит Барнс хриплым голосом после долгого молчания. Грудь под спиной Питера поднимается, Баки поглубже вдыхает прекрасный запах с Полей Асфоделуса, и Питер сердцем чувствует, что Джеймс прикрыл глаза. Он прижимает Питера ближе к себе, положив подбородок на его макушку. Питер вздыхает. Джеймса Бьюкенена Барнса никогда не отпустят на поверхность. Суд запрещает. — От моей матери пахнет в разы приятнее и лучше, — с горечью произносит Питер. Он проводит пальцем по запястью Джеймса, закусывая губу. — Даже её сад не сравниться с прекрасным ароматом её волос. Питер вспоминает, как постоянно видит необычные цветы в причёске матери. Это не белый Асфоделус, и даже не красные лепестки граната, сорванные с ветки Сада. Это что-то другое. Необычное и притягивающее. Лепестки всегда яркие, с щекотным запахом, который разносит улыбку по всему телу и тепло. От них исходит солнце. Питер двигает лопатками по груди Баки, поднимая голову на мужчину. Джеймс сидит с закрытыми глазами, вдыхая большими глотками приятный вокруг него воздух. Питер давно привык к запаху пшеницы. Для Джеймса здесь свежо, приятно и тепло, хоть и на небе нет и солнца. Питеру здесь немного плохо: этот запах не сравниться с запахом поверхности, который постоянно веет с бесконечных платьев матери. — А чем пахнет от твоей матери? — Тихо спросил Джеймс. — От неё пахнет поверхностью. Когда Персефона возвращается в Царство с Олимпа, от неё в разы больше пахнет солнцем. От неё прям исходит тепло и она постоянно приносит с собой все новые и новые букеты цветов, которые ставит в своей комнате. — Питер счастливо улыбнулся, будто бы ветер принёс ему аромат нового букета возле открытого окна в Замке. — Я до сих пор не могу привыкнуть, что твои родители — Аид и Персефона, — Питер чувствует, как под ним Джеймс немного дёрнулся. — От тебя совсем не пахнет мёртвыми. Питер понимает его. Питеру жаль на самом деле. Он ребёнок тех, кто заточил его на эти бесконечные наказания, хоть и Баки говорил, что правители здесь ни при чём. — Когда я был ещё на поверхности, — сказал Джеймс, беря руку Питера в свою, переплетая их пальцы, — то я постоянно чувствовал запах пороха и крови в перемешку с лесной росой и запахом азота. Я воевал, но всё равно мог наслаждаться природой вокруг, хоть и в горных местностях и в лесу. По утрам, пока солнце ещё не греет, выходя на улицу я чувствовал запах росы и травы под ногами. Когда держал в руках автомат я не обращал внимание на горящие патроны и порох — вокруг меня по-прежнему была природа и яркое солнце. Питер любил слушать его истории с поверхности. Питер любил бывшую жизнь Барнса, и готов слушать её одну часами, не отрываясь от этого приятного, чуть с хрипотцой, голоса. Он прикрывает глаза, но не может представить себе, как это все выглядит. Он не знает какого цвета трава, что она представляет из себя, не знает её запаха. Даже солнце он представляет смутно, хоть и понимает, что это такое. — Я так хочу попасть навверх, — одними губами произносит Питер. Он поворачивается к Баки лицом и утыкается ему в шею, сквозь запах боли и страданий еле как чувствуя запах леса и травы с росой, про которые рассказывал Джеймс. Он обхватывает его руками, прижимаясь ближе. Баки гладит его по волосам, обнимая в ответ, давая то нужное тепло. Персефона всегда рассказывала Питеру, когда он был маленький, про поверхность. Про деревья и траву, про их запах. Она не могла их показать или принести, но у Питера постоянно в комнате стояли пара новых цветов, чтобы парень не забывал. Персефона гладила его по волосам, целовала в лоб и, говоря о том, что обязательно заберёт его с собой на все месяца. Что она покажет ему великий Олимп и познакомит со всеми. Питер верил ей и ждал. Ждал, когда он сможет вырасти, чтобы попасть на вверх. Он постоянно спрашивал свою маму об этом, но отец отрезал: совершеннолетие. А у Богов это понятие относительное. Размытое. Питеру больше сотни лет, но он всё равно является маленьким. Аид запрещает, а Персефона гладит по голове и обещает, что обязательно возьмёт. В следующий раз. И уходит на долгое время из Царства, а когда возвращается тут всё будто начинает цвести. Питер постоянно поливает цветы в своей комнате и ухаживает за ними, сколько бы долго они не стояли. Персефона богиня плодородия, и с её магией цветы могут стоять долгие месяца. Питер смотрит на неё и не хочет иметь способности отца. Он не хочет нести смерть. В Шатёре Суда дела обстоят хуже. Питер хочет уничтожить это место, разнести все кристаллы вокруг взрывной мощью, потому что Верховных ничего не берёт. Им всё равно, что Джеймс Бьюкенен Барнс является парнем сына Аида. Им всё равно, что этот ребёнок обладает мощью, у которой нет границ, и что место буквально тресётся, когда Питер начинает выходить из себя. Персефона пытается угомонить враждующие стороны и зовёт Питера одного. Питер не может, поэтому он ломает основание кристального трона Миноса. Он покрывается чёрными трещинами. Из него начинают вылезать кости и души. Питер пробил кулаком кристалл, и, кажется, уже не собирается возвращаться в Шатёр Суда. Тогда с потолка сыпались осколки, и Питер почти что запечатал вход в Суд, если бы Персефона вовремя не схватила его за руку, призывая успокоиться. Питер с рычанием разрывал землю под собой, призывая своих слуг, повелевая им. И только Персефона смогла привести его в порядок, легонько хлопнув по щекам и призвав успокоиться своим грозным тоном. Питер тогда утонул в своей злости, которую сдерживал долгими столетиями. После того случая в Суд ходила только Персефона. Аид не собирался этим заниматься. Джеймс не знал о их планах, поэтому не вмешивался. Аиду было всё равно, но его, полный насмешками взгляд, Питер чувствовал на себе каждый раз за столом. — Минос попросил меня угомонить тебя, — произнёс Правитель в один из приемов пищи. Персефона тогда лишь кинула на Питера предупреждающий взгляд, легонько коснувшись его своей ногой. Джеймс резко замолчал, опустив взгляд с Персефоны к себе в тарелку. Питер сглотнул вставший поперёк горла гранатовый сок и осторожно поставил кубок на стол дрожащей рукой, отложил вилку. — Что-то случилось, пап? — Питер поднял голову, впервые за долгое время смотря в мертвенно-бледное лицо отца. Аид поднимает бровь, крепче перехватывая в пальцах ножку кубка. — Питер, он твой брат, — произнёс он медленно, распробывая каждую букву. — Он сын Зевса. А ты разрушил его трон. Знаешь, что может быть после этого? Питер почувствовал, как Персефона положила свою тёплую руку на его костяшки, чуть погладив их пальцами. Питер напрягся, выпрямил голову. — Война, Питер, — наконец сказал Аид. Он со стуком поставил кубок на стол, сцепив руки в замок, не сводя взгляда с сына. — Вторая. Между семьями. Ты хочешь, чтобы с Олимпом что-то случилось? — Нет, отец, — Питер опустил голову, смотря на разрезанные куски мяса в своей тарелке. Их было три. — Я не хочу этого. — Тогда прошу тебя, Питер, слушайся старших. И не делай ничего необдуманного. Питер чувствовал на себе пронзительный взгляд Баки, и не мог посмотреть на него в ответ. Персефона бережно гладила его по руке, даря успокаивающее тепло и снова очаровывая прекрасным запахом земных цветов. Сын Зевса. Минос. Бывший царь. Тот, который занял этот пост слишком давно, и всегда придерживается правил. Аид взял этот Суд под свой контроль, и теперь, без зазрения совести, смотрит Питеру в глаза. Он управляет Судом, но не воздействует на его решения. Но при этом Суд нельзя подкупить. Питер вскидывает голову так резко, что рукой задевает свой кубок, опрокидывая его на стол. — Питер, — Персефона схватила его за локоть, сдавливая его, не позволяя. Питер не смотрит на неё. Ему настолько противно, что он выдёргивает руку и вскакивает с места. — Питер! — Да какой ты правитель, — сквозь зубы выплёвывает парень с презрением, стукая кулаком по столу. — В войне с Кроносом не участвовал. Мать мою похитил. Врал Зевсу, Деметре. Забрал себе Царство, хоть и не бился за него. Тоже мне, старший сын Золотого Века. — Питер, сядь, — голые руки покрылись гусиной кожей. Питер держится, он не хочет этого делать, но холод в Зале уже поступает со всех сторон. От голоса Аида веет тем же холодом, но в нём слышится хруст льда. — Сядь на место, завершим ужин. — Да чтобы я ещё раз в жизни с тобой за одним столом сидел! — Питер отталкивается от столешницы. Слышится звон столовых приборов и, под тихий вздох своей матери, разворачивается и идёт к выходу. Пол холодный. Холод обжигает руки и ноги и, ещё сильнее распаляясь, Питер проходит через арку на выход из Замка. Все вокруг стало ему настолько противно, что смотреть на эти горящие факелы и вечно красное небо над Замком стало невыносимо. Питер точно не собирается оставаться здесь. Если он хочет воздействовать на Суд, то надо идти выше. Надо взять все в свои руки и заткнуть Миноса, навсегда выбросив его из своей должности. Кто он вообще такой, чтобы затыкать рот Питеру? Сын Зевса? Зевс. Кто же он такой. Питер его никогда не видел, но теперь всё стало другим. Сын Аида отправляется в Эвир. Туда, куда ему путь закрыт.