дети дорог.

Сынмин говорит, что у него учёба и в отношениях он сейчас незаинтересован. Джисон говорит, что Сынмин — гребанный френдзонщик и великий динамщик рода человеческого. Сынмин говорит, что его прошлые отношения закончились плохо, и к новым он не стремится. Джисон говорит, что бывший Сынмина был дерьмом дерьма («О чём я тебе, Сынмин-и, твердил с вашего первого дня знакомства»), а Чан — человек надежный и любящий. — Если бы на меня так хоть кто-нибудь смотрел так же, как Чан на тебя, то я бы уже на нём женился. — Как так? — делает вид, что не понимает. — Так, словно ты для него весь чертов мир. Я думал, так только в кино смотрят! На самом деле Сынмин понимает, слишком понимает, но не желает принимать и осознавать. А еще такое внимание кончиками пальцев щекочет его эго, побуждая думать, что он особеный. По крайней мере для одного человека точно. С Чаном его свела судьба в студенческой музыкальной секции, куда оба ходили на вокал и выступали на мероприятиях, а уже потом Сынмин узнал, что его сосед по комнате в общаге Джисон Чана не только знает, но и работает с ним в студии над созданием песен. Джисон же Сынмину и намекнул, что Чан к нему неровно дышит и неровен час, как позовет на свидание. Сынмин тогда отмахнулся, не желая слушать этот бред. Прошла неделя, и Чан действительно пригласил его на свидание, выловив у дверей после музыкальных занятий. То с какой искренностью он говорил о том, что Сынмин ему нравится, заставляло колени дрожать. Тогда он сказал первое «нет» и быстро ушел, спрятав горящее лицо под козырьком кепки. Жалел ли он потом об этом? Да. Но никогда не скажет об этом. Сам не знает, чего испугался, и почему «нет» сказать было проще, чем «да». Сынмин не хотел, чтобы за ним бегали, и Чан-то не бегал и не навязывался, но почти при каждой встрече с тех пор звал на свидание. Мягко, тактично, с легкой улыбкой на губах даже после нового отказа. Сынмин попал в музыкальную студенческую тусовку не столько из-за секции, сколько из-за Джисона, и сдружиться с Чаном получилось как-то совершенно случайно. Попадать вместе на одни вечеринки, ходить вместе по одним клубам, зависать в студии или плотно засиживаться до ночи в их общажной комнате, когда Джисон ловил странную паничку и не желал показывать носа за дверь. Чан стал его вторым преподавателем по вокалу, помогая работать с голосом; подмечал любые особенности его настроения и знал, когда лучше оставить в покое; гулял с ним ночью, когда у Сынмина на втором курсе случилась истерика от проваленного экзамена, а Джисона не было рядом, зато проходивший мимо Чан сразу схватил его в охапку и вытащил на улицу, где они гуляли до утра по пустынным улицам и обсуждали всё на свете. Свою влюбленность Сынмин не принимал и старался не осознавать, боясь снова оступиться. И пусть Джисон говорил, что Чан не такой, как его бывший, пусть Сынмин и сам это знал, видел и чувствовал, но… Всегда было какое-то но. Чан никогда не давил, не заострял внимание на отказах, не высмеивал: просто спрашивал, получал отказ, поджимал уголки губ, уходил, чтобы через время снова вернуться с предложением. Наверное, Сынмину стоило чуть настойчивее говорить «нет» или объяснить конкретно: он уверен, что если бы попросил Чана больше не звать его на свидания, так как в них не заинтересован, то тот сразу бы перестал. Но Сынмин не говорил, оставляя себе маленький мостик для шага смелости. Всё же ему нравилось внимание, осознавал он с горьким послевкусием. Шаг смелости так и не был сделан, а Чан после летних каникул перестал звать на свидания. Сынмин даже не сразу понял, что не так: они продолжали общаться, встречаться на совместных тусовках, улыбаться друг другу, но чего-то не хватало. И понял Сынмин только через месяц, когда услышал в коридоре как один парень зовет девушку на свидание, и та отказывается. Сынмина словно молнией пронзило. Вот чего не хватало. Наверное, спустя огромное количество отказов, Чан таки сдался. А ведь Джисон говорил, что когда-нибудь Чан устанет, что его футболят, и найдёт себе более согласного. Стоило это осознать, как у Сынмина резко пропало настроение, а и без того нелегкий характер, стал ещё более невыносимым, что даже Джисон скулил, когда Сынмин на него срывался из-за громкого бренчания на гитаре, которое раньше успокаивало. Как это будет выглядеть, если теперь Сынмин позовет Чана на свидание? Унизительно. Нет, он не будет. Переживет и пойдёт дальше. Да таких Чанов у него… Возможно никогда больше не будет. Сынмин почти решился поговорить с Чаном и мягко намекнуть, что он бы, наверное, сейчас не против сходить на свидание, но сдувался всякий раз, когда встречал. Чан всегда находил его глазами в студенческом потоке первым, улыбался, здоровался и продолжал путь, не останавливаясь. Искрой, что заставит Сынмина взять себя в руки и подойти, станет злость. Когда Чан снова, поймав его взгляд в толпе, ярко улыбнётся, поздоровается и пройдет мимо. Злость на самого себя за трусость и бесхребетность. Сынмин не даёт Чану пройти мимо, как в прошлые разы, хватая его за руку и останавливая рядом с собой. Толпа обволакивает их, как река маленький островок, а у Сынмина злость вместе со смелостью испаряются, когда он ловит удивленный взгляд. Что сказать? В голове — едкий туман, прожигающий сознание кислотой. Не надо вестись на эмоции. Они смотрят друг на друга молча с минуту, не хватает только летящих лепестков сакуры вокруг, как в дорамах. — У тебя такие темные глаза, что я в них вижу себя, — еле слышно первым выдыхает завороженный Чан. Глаза неконтролируемо распахиваются сильнее, щеки покрываются легким румянцем, пока между легкими мечется шар импульсивного тепла. Сынмин быстро опускает глаза, кашляет в кулак, поправив лямку рюкзака. А вот себя в глазах Чана Сынмин не видит, так как глаза у него теплого карего оттенка и как только на них попадает солнечный луч, то радужку затапливает всеми оттенками мягкого коричневого цвета от янтарного до темного коньячного. Некстати приходит ассоциация с узором на мебели из красного дерева. — Хочешь на себя посмотреть — найди зеркало, — неопределенно дернув плечами, бормочет Сынмин, чувствуя, как подрагивает верхняя губа. В голове птицей бьется мысль, что надо идти, что там где-то на крыльце его ждет Джисон, что если он сейчас не сделает шаг, то будет выглядеть глупо, словно он хочет остаться подольше рядом с этим человеком. Но он уже выглядит глупо, раз зачем-то остановил и молчит. — А ты не хочешь на меня посмотреть? — голос отчасти лукавый, отчасти подтопленный грустью, и непонятно что больше является толчком для Сынмина, чтобы поднять голову вновь. В тот момент, когда солнечный луч выскакивает из-за облака, прорывается сквозь листву, преломляется через исполинское окно института и попадает ровнехонько в глаза человека напротив, подсвечивая их мягким янтарным светом. Сынмин открывает рот, чтобы что-то съязвить, но так и остается с глупым выражением лица, рассматривая темные вкрапления среди янтарного моря, не замечая, как у глаз появляются микро-морщинки от растянувшейся на лице Чана улыбки. — Кажется, я нашел свое зеркало, — сквозь вату в ушах пробивается вкрадчивый голос, запястья касаются теплые пальцы. — Сынмин-а, может, всё-таки сходим на свидание? Пожалуйста. Сынмин моргает, скидывая с глаз пелену, вата из ушей сразу пропадает, обрушивая на перепонки весь студенческий шум и гам. Чувство нелепости и стыда затапливает грудь: это ведь он должен был предложить, он должен был стать смелым. — Нет, — вырывается привычный ответ, будто в мозгу есть специальный отдел, который отвечает за этот вопрос, и там не поменяли программу. Солнечный луч исчезает из глаз напротив, передавая место грусти, морщинки у глаз разглаживаются вместе с исчезнувшей улыбкой. Сынмину сразу становится стыдно, он вспоминает слова Джисона о том, что он «гребанный френдзонщик» и «великая динамщица рода человеческого». А еще, что он вообще-то очень хочет пойти на свидание, и был в шаге от того, что предложить самому. Тот же Джисон называет его врединой. — Приятного дня, — меж тем говорит Чан, приподнимая слегка уголки губ в прощальной улыбке, теплые пальцы исчезают с запястья. Он не показывает, что расстроен, но Сынмин чувствует, что его отказ больно ранил. Чан машет ему ладонью и делает шаг вперед, в студенческую суетливую толпу, чтобы там затеряться. Рука вскидывается раньше, чем сознание отработало дальнейший алгоритм действий, он успевает ухватить Чана за плечо за секунду, пока толпа его не поглотила и развернуть к себе. Ещё один шанс. — Стой… давай сходим, — он не узнает свой запальчивый голос и тушуется сильнее, когда замечает хмурый взгляд. Почему Чан не рад? — Не стоит делать мне одолжение. Я большой мальчик и могу пережить отказ, — голос строгий, как у учителя, отчитывающего ученика. — Это не одолжение. Я хочу сходить с тобой на свидание, — к концу предложения запал спадает, Сынмин чувствует себя глупо и корит, что поддался порыву и эмоциям, дал слабину и теперь выглядит очень тупо. — я не знаю, почему сейчас сказал 'нет', оно… в общем, я сам хотел позвать тебя… на свидание. Надо было просто уйти, разойтись в разные стороны, как всегда. Не вестись на глупые чувства, магнитом тянущие к человеку рядом. Или молчать и ничего не говорить. Чан смотрит на него внимательно с минуту, оценивая серьёзность слов, и делает шаг вперед. — Сегодня в шесть у вашего общежития, — шепот у самого уха пускает электрическую волну вдоль позвоночника. — Сегодня? — удивляется Сынмин, он не рассчитывал, что так быстро. — Чтобы ты не передумал, — перед глазами появляются растянутые в улыбке пухлые губы. От мысли, что его сейчас поцелуют, потеют ладони: Сынмин возможно и хотел бы этот поцелуй, но он точно оттолкнет, если на него нападут. Так быстро переходить черту он не готов. Да ещё даже свидания не было! — До вечера, — подмигивает Чан, быстро чмокает его в кончик носа (Сынмин совершенно не плавится, совершенно) и пропадает в толпе, оставляя Сынмина с теннисным мячом вместо сердца, что скачет от стенки до стенки бешенным маятником. Обуглившийся от беспощадного сеульского солнца Джисон раздраженно ворчит, что он охерел так долго ждать, но сразу затыкается, стоит Сынмину с безумно глупой и стеснительной улыбкой сообщить, что он только что перестал быть «гребанным френдзонщиком».