дети дорог.

— Не подавись, — хмыкает кто-то рядом, на проверку скошенным взглядом оказывающимся Минхо. И подлостью судьбы (или происками внезапно обнаруженных телепатических особенностей Минхо) не до конца проглоченный яблочный сидр выплевывается обратно: через рот, нос и возможно даже уши. По крайне мере Чан чувствует, как по мочке ползет неприятная влажная капля. Возможно, это пот. Или расплавленный до состояния крем-супа мозг решил покинуть бренное тело. — Позвать его сюда? — не отстает Минхо, подавая салфетки оконфузившемуся другу. — С ума сошел?! — шипит в ответ Чан, вернувшийся в реальность благодаря наждачной поверхности бумажной салфетке, которой впору шкурить старую мебель от отлупившейся краски. — Продолжишь глазами пожирать? — Никого я не пожираю! — Тогда просто позову, — в голосе Минхо столько злорадного веселья, что ему хочется врезать до разбитых в кровь кулаков. Чан не успевает захлопнуть ему рот ладонью, как тот радостно кричит в толпу беснующихся на танцполе студентов, — Эй, Сынмин-а, откуда такую красоту к нам занесло? Если бы во рту была еще одна порция сидра, то она безусловно бы снова устремилась покинуть организм Чана через другие отверствия, чем положено, когда на окрик Минхо обратил внимание тот, на кого Чан пялился последние пять минут. Но сидра не было, поэтому не имея варианта, как сделать худо своему хозяину, организм просто отключил возможность дышать до момента, пока около их диванчика не материализовался вышеупомянутый Сынмин. И то опять же — дружеский меткий хлопок между лопаток от Минхо был той самой пусковой кнопкой, запустившей процесс дыхания обратно. Чан, конечно, бы предпочел не смотреть на Сынмина так близко. Он бы вообще предпочел не смотреть, чтобы не ворочить огромные валуны своей души, перетаскивая их, как Сизиф, с места на места, и маясь от собственной трусости. И без того красивый в своей традиционной корейской красоте помноженной на природную аристократичность Сынмин всегда магнитом притягивал взгляд Чана, выискивающего его вечно в университетской толпе или на таких вот вечеринках. Правда, на вечеринки он ходил очень редко. Но метко, блять. Конкретно сейчас Чана смущал даже не факт его присутствия здесь и правильно подобранная одежда, что выгодно подчеркивала всего Сынмина разом, а наличие в его ушах пирсинга, которого раньше не наблюдалось. Сейчас, когда он подошел ближе, Чан может четче рассмотреть на правом ухе серьгу с двумя проколами в верху и низу хряща, и соединенного тоненькими цепочками, плюс пару колец (на вид обманок) и крошечная серебрянная сережка на мочке в виде цыпленка. Чан даже знает, где тот её взял, и только удостоверяется в своем мнении сильнее, когда слышит ответ на заданный Минхо вопрос. — Ёнбок вытащил, запретив тухнуть над конспектами по праву. Сынмин оборачивается на толпу позади себя, где при внимательном рассмотрении можно выхватить скачущего Ёнбока. Зато у Чана есть возможность рассмотреть второе ухо и почувствовать, как сосет где-то под ребрами. Как бы он хотел осматривать это не глазами, а пройтись, например, языком по пухлой мочке, прикусывая её и два крошечных гвоздика-звездочки, потом подняться по хрящу наверх, носом уткнуться в область за ушком, чтобы ощутить, как нацепленная на внешний завиток серьга в виде троицы полумесяцев своими свисающими цепочками щекочет ему лицо. Он вздыхает слишком громко, с протяжным присвистом меж приоткрытых губ, обращая на себя внимание вальяжно разваливщемся на диванчике Минхо, на лице которого буквально светилось желание сделать пакость, и Сынмина, с интересом разглядывающего его сложное выражение лица. Чтобы пересохшее от непотребных мыслей горло не подвело, Чан отпивает хороший такой глоток сидра и быстро проглатывает, чтобы вновь не пустить фонтаны. — Правильное решение, — одобряет Минхо, — уже нашел себе кого-нибудь, кто залезет к тебе в штаны сегодня ночью? Порой бесцеремонность Минхо ошеломляла даже привыкнувшего к ней Чана, который после вопроса давит спазм в горле. Зато Сынмин и бровью не ведет, присаживаясь на боковую спинку дивана со стороны Чана, отказывающегося смотреть теперь в ту сторону. Очень близко. — Нашел того, к кому бы я хотел залезть, — беспечно отзывается Сынмин, дергая ногой. Легкие экономят воздух, выполняя свою работу через раз. — О. Это уже интересно, — поддается вперед Минхо, его тёмные глаза в отблесках диско-шара горят любопытством и ожиданием жаришки, — и как? Уже подкатил и тебя отшили? Ты поэтому такой грустный стоял? — Нет, — нога продолжает дёргаться, Чан не сводит с неё загипнотизированного взгляда, — я слишком трус подходить первым. Он, видимо, тоже. Либо я его не привлекаю. Чан метает острый взгляд в толпу на предмет суррогата человека, который мог понравиться Сынмину и который бы мог не оценить по достоинству его красоту. Неужели такие люди вообще существуют? — Да позови ты его танцевать, а там потретесь друг о друга, посмотрите потными взглядами и растает, — деловито советует Минхо, делая глоток сидра. За такие советы этого лучшего друга побить бы до синих отметин, да заставить есть песок, чтобы больше не говорил глупостей. — Окей. Потанцуем? До Чана не сразу доходит, кому была адресована фраза, он больше злорадно наблюдает, как Минхо давится сидром и отплевывается совсем как он десять минут назад. Вдоволь наглядевшись на покрасневшего от усердия «не умереть» Минхо, Чан поднимает голову и удивленно ойкает, когда натыкается на прямой взгляд удушающе черных глаз. — Я? — указывая на себя, глупо переспрашивает Чан, и ощущает себя самым глупым человеком на свете, потому как не может Сынмин хотеть залезть к нему в штаны. Хотя бы потому, что это изначально идея Чана. В плане не к себе залезть, а в штаны к Сынмину. Но сначала вылизать оба уха. Было бы неплохо. От прошивших сознание мыслей во рту собирается озеро слюней. Успешно сглатывается. Набирается новое. Пересохшие от жаркой волны подобравшей всё тело губы требуют себя облизнуть, что Чан и делает, высунув кончик языка. Сместившийся на него взгляд Сынмина больно отзывается возбуждением в паху. Сбоку слышится сдавленный смех. Твою мать, Минхо. — Скажу по секрету, — вкрадчивый шепот отвлекает Сынмина от созерцания, он переводит взгляд. У Чана холодок вдоль позвоночника спускается мурашками, — этого можешь вести сразу в кровать. Он с полгода уже мечтает тебя туда затащить. — Минхо! — рычит Чан захохотавшему другу. Кулаки чешутся сильнее — так хочется разукрасить его красивое лицо, чтобы привлекал отныне только ос и пчёл, а не каких-нибудь симпатичных Хан Джисонов, по которым, к слову говоря, Минхо сохнет больше года. Чан отомстит, пусть будет уверен. — Правда? От вопроса Чан каменеет и боится повернуть голову: стыдно и неловко смотреть на самого красивого человека в университете. Пусть другие так не считают, но для Чана Сынмин — самый красивый. К подбородку прикасаются теплые пальцы и настойчиво поворачивают в другую сторону. В темных глазах черным морем разлито сомнение, интерес и желание. От последнего спирает дыхание. — Это правда? — повторяет свой вопрос Сынмин, и Чана хватает только на кивок. Черный океан взрывается смесью злости, раздражения и возмущения, а потом затапливается сшибающей с ног (хорошо, что сидит) волной искрящегося желания. Желания, которое совпадает, как один пазл с другим, с желанием Чана. Рука с подбородка исчезает и появляется на запястье, сильно обхватывая и вынуждая встать. Чан идет словно под чарами за Сынмином, вдруг его останавливая посреди танцующих, беснующихся потных тел, и дергая на себя. — Я смогу облизать твои уши? — ответ на вопрос сейчас необходим, как глоток воздуха, пусть Чан и чувствует себя гребанным фетишистом. Глаза Сынмина удивленно распахиваются, а потом опасно сужаются. Он подходит на шаг ближе, касается губами его уха. — Если будешь хорошим мальчиком, то я дам тебе облизать всего себя. От ухмылки на полных розовых губах Чан чуть не кончает в штаны, сам хватает Сынмина за руку и тащит за собой, потому что его комната ближе и она пустая. Точно будет пустой, потому что… — Хэй, Хан Джисон! Чан резко меняет траекторию на мгновение, замечая пухлые знакомые щёки у бара. Сынмин позади недовольно пыхтит, и Чан смазывает это недовольство коротким чмоком в губы. Джисон оборачивается и удивленно смотрит на них. Чан думал, что эти огромные глаза не могут стать ещё больше, но они становятся, когда Чан, сказав заготовленную фразу, злодейски смеётся и скрывается с Сынмином за дверью. — Скажу по секрету. Вон там сидит Ли Минхо, и он уже год мечтает залезть к тебе в штаны. Если ты тоже, то будь добр помоги ему с этим желанием. Но имей в виду, что его комната занята. Тащи в свою.