дети дорог.

***

Первое, на что Джисон натыкается взглядом, когда заходит в крохотный, но опрятный домик на краю их поселения — глаза медиума. Белые бельма, как две полных луны на тёмном небе, оставляют неизгладимое впечатление и рождают присущие любому нормальному человеку чувства опасности и страха. Эти ощущение первобытны и живут в каждом человеке, только нужно к ним уметь прислушиваться. Джисон торопеет в дверях, не в силах перестать пялиться. У него некрасиво открывается рот, из которого не следует заготовленная речь по типу: «Хэй, я Хан Джисон, я вас боюсь, но в деревне слух, что вы можете помочь». — Рот закрой, — доносится сквозь морской шум в ушах от бьющейся крови чей-то недовольный голос. Джисон смотрит на человека перед собой, но рот его закрыт. Он не понимает, глупо хлопает глазами, а голос продолжает растягивать лениво гласные и фыркать в паузах: — Или птичка в рот залетит. Она у нас ядовитая, не понятно от чего помрёшь скорее: от яда или от птицы в горле. Рот послушно закрывается, пока Джисон воровато оглядывается в поисках источника звука и замечает высокую облачённую в тёмные одежды фигуру в углу домика, куда не доходит свет из окон. Фигура переплетает высушенные травы в плотные косички и на Джисона не смотрит хотя бы потому, что сидит к нему спиной. Как тогда узнал про рот? — Здрасьте. — Привет, — улыбка медиума такая лучезарная и поддерживающая, что чувство опасности притупляется, сменяясь теплой волной защищённости. Ему внешне не больше двадцати лет, но Джисону про него говорила ещё бабка — мол, встречала в детстве вошебную тварь, — а та умерла пару лет назад. То есть ему должно быть где-то под сто лет: а из старости только седые, кипельно-белые волосы и дряхлый, низкий голос — совсем не голос молоденького юноши. Глаза, смотрящие на него пристальным испытывающим взглядом и создающие впечатление, что смотрит в самую душу, завораживают Джисона настолько, что он не в силах сделать ещё шаг, чтобы переступить чёртов порог, наконец, и сказать что-то кроме «Здрасьте». Вообще с медиумами так, наверное, не здороваются? Тем более с медиумами, которые старше тебя в пять раз и могут лишь хлопком ресниц сделать твою жизнь невыносимей. Зачем Джисон сюда пришёл? Не стоило поддаваться импульсивному решению. — Опять тупого принесло, — раздражённо бормочет фигура в углу и разворачивается, даруя Джисону спасительную возможность оторваться от белого лунного омута. — Сынмин, прекращай обзывать наших гостей, — просит медиум, игнорируя последующий громкий фырк, дающий понять, что просьба услышана, но выполнять её никто не собирается. Сынмин разительно отличается от медиума — не только тёмной одеждой, но и чёрными, как ночь в новолуние, глазами и откровенно презрительным выражением лица. Джисон ему ничего не сделал (да и не намеревался), а к нему такое отношение! Хочется сказать что-нибудь едкое и обидное; рот открывает, чтобы вытолкнуть слова, но они гасятся в горле хрипом, когда взгляд падает на крохотную серо-жёлтую с синим оперением на голове птичку на плече неприятного Сынмина. Синеголовая ифрита. Воробушек дальних земель. Ядовитый воробушек. Здесь таких птиц не водится, но Джисон, с удовольствием поглощающий всю литературу по орнитологии, которую только мог достать, был в курсе о существовании такого вида. Ифриту он видел только на картинке и вот сейчас, в живую. Хочется потрогать. Но нельзя. — Феликс, ты же видишь, что он настолько тупой, что не может держать свой рот закрытым. Если Йени к нему залетит в глотку, то сам будешь оправдываться перед жителями за смерть этого тугодума, — недовольно ворчит Сынмин, придерживая готовящуюся взлететь птицу ладонью. — Не пыжься. Он тебя всё равно не слышит. Джисону бы обратить внимание на то, что его назвали снова тупым, но его мозг занят обработкой того факта, что синеголовых ифрит лучше не трогать руками, если не защищены хотя бы перчатками. Ноги машинально делают шаг, который до этого он не в силах был сделать, а потом ещё и руку протягивает в сторону Сынмина. — Зачем вы её трогаете?! Она же ядовитая, — тихим, дрожащим шёпотом произносит Джисон, вскидывая в мольбе брови. Свою руку убирает сразу, осознав, что ему так-то тоже не стоит прикасаться к потенциально смертоносному существу. — Я в курсе, — хмыкает Сынмин и аккуратно придерживая птицу ладонью, отворачивается. — Ты его видишь? — вместе с ним восклицает медиум, которого, как Джисон теперь знает зовут Феликс. Удивительно, что в деревне к нему отзывались не иначе как «этот», «седой», «отродье», но имя никогда не звучало. От того Джисону удивительно, что оно вообще у медиума есть. — Конечно вижу! Джисон даже ногой топает: конечно, этот Сынмин старается своей тёмной фигурой слиться с тенями домика, но различить всё равно можно. А теперь ещё и легче, потому что на плече у него сине-жёлтый маячок, вглядывающийся в Джисона своими черными глазками-бусинками. — Он ведь умрёт! — обращается Джисон к Феликсу и хмурит брови, от беспомощности закусывая губу. Они ведь скорее всего не читали энциклопедии про птиц и могут быть не в курсе таящейся опасности. Вместо того, чтобы броситься на помощь своему другу, Феликс вдруг заходится хохотом, запрокидывая голову назад. В противовес голосу смех у него задорный, мальчишеский, заражающий смешинками — Джисон бы тоже посмеялся, если бы не хотелось плакать. Сынмин будто не слышит их разговора, возвращается к плетению травяных кос, пока ифрита жмётся к его незащищённой воротником шее своей крошечной головкой — у Джисона внутренности леденеют. Он ещё никогда не видел, как умирают люди. — Не может умереть тот, кто уже мёртв, Джисон, — отсмеявшись, туманно отвечает Феликс и жестом приглашает сесть за стол, на котором стоит пузатый чайник с лесными узорами и две кружки. — Как мёртв? — не понимает Джисон, хлопает ресницами, а потом осознаёт сказанное до конца и его пригвождает к полу будто молотом ударили. — Откуда вы знаете, как меня зовут? Неоткуда. Ведь Джисон не то чтобы знаменитая личность в их деревне, скорее наоборот — самый её обычный житель. Знакомых у него немного, да и те, не считая бабки, никогда не посещали домик на окраине. — Он медиум, дубина, — презрительно выплёвывает Сынмин и — Джисон уверен, хоть и не видит — закатывает глаза. Даже птица будто смотрит на него с осуждением. — И это тоже, — таинственно отзывается Феликс, на губах его снова та добрая улыбка-поддержка, от которой веет спокойствием и надёжностью. Она настолько сладкая, что хочется запить. Джисон позволяет себе сесть за стол и даже принять кружку с тёплым молоком в руки. Он бы уточнил, откуда Феликс знает, что чаю он предпочитает молоко, но у него имеется другой вопрос, ответ на который он так и не получил. Потому что мёртвые люди не могут как живые рассиживаться в доме и плести косы из трав. Вот бабка Джисона совершенно точно мертва и похоронена в рощице недалеко от деревни. А Сынмин вполне выглядит живым, чуть более бледным, чем обычные люди, но это может быть из-за контраста с тёмной одеждой или нулевого нахождения на улице под солнечными лучами. Последнее могло отвратительно сказаться на настроении — поэтому Сынмин такой раздражительный и душный. Джисон бы тоже ядом плевался, если бы не мог хотя бы пару раз в неделю понежиться под ласковыми солнечными лучами. Хотя, постойте-ка. Во всех слухах всегда фигурировала только фигура медиума. Без упоминания сожителя, а ведь такое бы народная молва точно не пропустила. У Джисона снова открывается рот: мозг обрабатывает за раз слишком много информации и выводы один другого неутешительные. Ифрита уже почти вся обтёрлась об шею, а Сынмин до сих пор сидит живой и даже за сердце не схватился. Феликс запихивает ему в рот круглое печенье и посмеивается. — Рот действительно лучше так сильно не открывать. Йени любит залетать в чужие глотки. — И лакомиться миндалинами, — слишком довольно урчит Сынмин и будто бы хрюкает. Джисон переводит взгляд на его плечо, где воробушек уже расправил крылья, готовясь взлететь, и мгновенно захлопывает рот, раскусывая печенье надвое. Крошки попадают в горло и он заходится кашлем, выпивая половину кружки молока за два глотка. — Он правда мёртв? — тихо, боясь, что их услышат, спрашивает Джисон, поддаваясь вперёд к Феликсу. — Правда, — отвечает ему Сынмин. Услышал-таки, падла. — А как такое может быть? — не понимает Джисон и тянется за вторым печеньем. Когда нервничает, то его аппетит увеличивается в несколько раз. — Это сложно объяснить, — улыбается Феликс, в его белых глазах будто бы зажигаются звездочки смешинок. — Но ты один из немногих, кто его может видеть. Это забавно. — Почему? — рука с зажатой в ней кружкой молока повисает в воздухе. Неужели он тоже медиум и может видеть мёртвых? Или это какая-то специальная проверка от хозяина дома? А может там при входе Джисон нанюхался каких-то трав и ему это всё видится — он в сладком дурмане, а на самом деле его бренное тело уже закапывают под соснами, предварительно выпотрошив внутренности, чтобы сварить из них суп. — Нет, ты не медиум, — смеётся Феликс, а Джисона вдоль позвоночника дрожь проходит. Он чувствует себя некомфортно, чувство защищённости пропало — он будто оголён перед Феликсом до предела, раз тот мог так беспрепятственно читать его мысли. — Упаси нас от такого медиума, — вставляет своё веское мнение Сынмин. Джисон находит секунду в эмоциональном раздрае, чтобы оскорбиться. Ему бы тоже пошло быть с белыми глазами и загадочным смехом! — Сынмин, ещё слово, и Йени полакомится твоими миндалинами, — ласково, но с бархатистыми нотками угрозы, в которых ощущалась власть над существом в углу, предупреждает Феликс и оборачивается к Джисону, обращая на него пронизывающий до костей взгляд. Джисону кажется, что серые пятна в бельмах движутся. Завораживают. Гипнотизируют. Пригвождают к месту и лишают воли. — Зачем ты пришёл, Джисон? — сказано с ноткой угрозы, но уже не такой, как было для Сынмина, а другой — угрозы для чужака, который напал на их территорию. Феликс же так хорошо читает его мысли, почему не может прочесть и это? Медиум он или где? Но Джисон боится произнести это вслух. Серые пятна в чужих глазах кружатся сильнее, сужают пространство только до них, к горлу подступает разъедающая чувствительные стенки горло тошнота. — Я… я… — слова вытекают из его рта как растопленное сливочное масло, в которое превратился его мозг. Он не может собрать всё в кучу, они разбегаются муравьями, не собираются в нужные предложения. Нужная мысль будто бы светится ярким огоньком, но он не может до неё добраться и уловить её смысл. Действительно, зачем он пришёл? Что хотел? Как вообще решился? Тошнота становится сильнее, глаза сохнут от прямого зрительного контакта, а Джисон не в силах сомкнуть веки, чтобы увлажнить их. Смесь тревоги, первородного страха, отчаяния смешивается по спирали в животе, ноги немеют, судорогой сводит плечи. Язык распухает настолько сильно, что им сложно ворочать. Белые омуты затягивают. Когда Феликс успел сесть настолько близко, что в его глазах Джисон видит собственное отражение — глуповатое, искажённое страхом. — Феликс, он сейчас обосрётся, — в монотонный гул жужжащей в ушах крови вмешивается спокойный, даже отчасти ласковый голос. Джисон узнаёт в нём Сынмина не сразу. Тошнота отступает так же внезапно, как и наступила. Голову не скручивает жгутами, ноги избавляются от свинцового ощущения. Джисон облегчённо вздыхает и впивается пальцами в столешницу, чтобы почувствовать реальность и опору. — Что… что это было? — беспомощно озирается вокруг. Замечает, что Феликс сидит там же, где и сидел, и вид у него достаточно скучающий, он наматывает белый локон на указательный палец. Серые пятна в бельмах больше не движутся. — Извини. Проверка не помешает, — коротко отвечает Феликс, рождая ещё больше вопросов. — Так зачем ты пришёл, Джисон? Та самая яркая мысль, до которой он не мог дотянуться, сейчас подлетает сама и Джисон, наконец, рассказывает, зачем пришёл. — Я разбирал чердак — собираюсь там устроить себе комнату. Добрался до бабушкиного сундука, который родители почему-то не выкинули. Хотя, конечно, выкинуть его было бы проблематично — он весит тонну, если не больше. Удивительно, как потолок не обвалился. Джисона шатает немного в объяснении, но ему простительно, он только что чуть не выблевал свой завтрак. — Ты смог его открыть? — вклинивается Сынмин и оборачивается, бросая своё занятие. От его пронизывающего холодного взгляда Джисону не по себе, поэтому он смотрит на Феликса, на лице которого, правда, сейчас замешательство и беспокойство вместо уже привычного блаженного выражения. — Да что там, — машет рукой Джисон. — Замок-то простой. Я такие в четыре года зубочисткой вскрывал. Сынмин и Феликс быстро переглядываются, молча обмениваясь взглядами. — Так вот. А там какие-то книги, черепа, — Джисона передёргивает от одного воспоминания. — Цепи, много разной магической атрибутики. Но моя бабушка ведьмой не была, вы не подумайте! Она хороший человек. — У хорошего человека на могиле не растёт вороний глаз, — хмыкнув, бормочет Сынмин и отворачивается. Птица на его плече нервно переступает с лапки на лапку — Джисон заворожен этим действием и пропускает сказанное мимо ушей. — Я сначала думал выкинуть, но не знаю, как правильно. Вряд ли можно просто на помойку вынести, — чешет затылок Джисон. Феликс усмехается. — Сжечь? А вдруг меня за это проклянут какие-нибудь магические силы? Ну я и подумал, — он смотрит исподлобья на затихших собеседников. — Из всей деревни только ты… ой вы, — он быстро исправляется, бросив украдкой взгляд на Сынмина. — Вроде как магией занимаетесь. Так может вам это надо? Или скажите, как избавиться, но чтобы безболезненно. А? Джисон затыкается, а потом от объявшего тело нервоза затыкает рот новой печенькой. Совсем, как в тот день, когда он вскрыл сундук и обнаружил его ужасающее наполнение. Откуда у бабки был такой скарб? И зачем он ей был нужен, когда она не была ведьмой — Джисон бы знал! Атмосфера в домике сгущается — печенье встаёт посреди горла, когда он замечает смятение на лицах медиума и его мертвого товарища. Ощущение, что Джисон сейчас совершил что-то непоправимое, опасное и плохое, накрывает его с головой, интуиция верещит, что надо уходить, иначе будет плохо. Но Джисон всегда плохо слушал себя, поэтому он продолжает сидеть, трескать чужое печенье и ждать. — Мы заберём, — уверенно заявляет Феликс, а Сынмин подскакивает на месте. — Нет! — Мы заберём, — с нажимом повторяет Феликс. Джисон, затаив дыхание, смотрит за битвой двух взглядов — белого и черного. Инь и янь. Сынмина чуть ли не распирает от злости, пока Феликс удивительно спокоен — только сжатая в кулак ладонь показывает, насколько внутренне он напряжён. — А вы его ну… утащите? — Джисон не то чтобы сомневается, но взглядом полным сомнения окидывает обоих. Медиум пусть и выглядит молодым и здоровым, но ему сотка лет! Джисон не верит, что в настолько дряхлом теле может быть много силы. А друг его так вообще чуть ли не призрак, он явно не сможет поднять, а Джисон один не справится — он уже пытался его сдвинуть и не вышло. С плеча Сынмина доносится переливчатый клёкот. — Нет, Йени. Ты останешься дома, — отвечает на этот клёкот Феликс, и синеголовая ифрита возмущенно подпрыгивает на плече, затем ткнётся Сынмину в шею — тот успокаивает её поглаживанием. Джисон многого не понимает, потому как Феликс и Сынмин общаются будто бы невербально — взглядами, но он в состоянии оценить напряжение, осевшее в воздухе душным маревом. Он не ожидал, что новость о сундуке, так всколыхнёт медиума. — Там есть что-то важное для вас? — тихо спрашивает Джисон и молится Богам, что его бабка не была воровкой и не спиздила ничего у этих сверхъестественных людей, которые открутят ему голову за проступок родственницы. Ему не отвечают. У Джисона подгорает жопа. Всё же это была плохая идея идти сюда: надо было просто сжечь и всё. Подумаешь ходил бы потом с пятном на спине или бы с ушами на голове, всяко лучше, чем быть порубленным. Почему-то он не сомневается в том, что сейчас эти двое договорят своими глазами и пойдут рубить Джисону руки и ноги. И язык. Потому что он много знает и болтает. А потом скормят его прекрасные миндалины воробушку. — Что ты знаешь о своей бабушке? — вдруг спрашивает Феликс и оборачивается к Джисону. Тот немеет. Не от вопроса. А от того, что два белых бельма вдруг исчезли, а на Джисона смотрели два вполне обычных коричневых глаза. Живот снова начинает крутить зарождающимся чувством опасности. — Ну. Она моя бабушка, — медленно проговаривает Джисон, который не знает, что от него хотят. — Вырастила моего отца и его брата — он погиб, когда собирал мёд. Деда я никогда не видел. Она зарабатывала тем, что делала корзинки из прутьев. Её корзинки ценятся в деревне. Меня вот научила их плести. Умерла пару лет назад своей смертью. Заснула и не проснулась. Вроде бы всё. Как только он заканчивает, Сынмин громко фыркает и кривит губы в ядовитой усмешке. — Не всё, — ядом пропитана каждая буква, как перо у синеголовой ифриты. Джисону не по себе. — Твоя бабка была той ещё сукой. — И из-за неё Сынмин мёртв, — добавляет Феликс и воробушек разражается злым клёкотом. — Что? — Джисону кажется, что его глаза сейчас выпадут из глазниц. Отвратительное чувство вины за чужой поступок холодом сковывает желудок. Но он не должен верить тем, кого видит чуть ли не первый раз в жизни. Стойкое ощущения нереальности происходящего поселяется туманом в голове. Точно, он надышался трав из сундука и уснул. Это всё безумный сон. — Но благодаря тебе, мы сможем его оживить, — вдруг радостно восклицает Феликс и светится не хуже солнца в зените. — Мне? — удивляется Джисон. Он-то точно не маг. Он даже те книги прочитать не смог. Кончики пальцев вдруг начинает покалывать. Ощущение невидимой угрозы накатывает на него полной силой. Бежать. Надо бежать. Мысль бьётся так ярко в голове, что становится больно. — Умерший от руки вороньей ведьмы воскреснет, испив крови её родственника при определённом ритуале, расписанном в книге, — отстраненно проговаривает Сынмин, и Джисон вдруг замечает в его глазах что-то похожее на жалость. — О, ну там много книг, вполне можно найти подходящую, — согласно кивает Джисон. Феликс смотрит на него с лучезарной улыбкой, той самой, с которой встречал — которая дарит ложное ощущение безопасности. Сынмин кривит губы, бросает ещё один полный жалости и сострадания взгляд на Джисона и отворачивается. До Джисона, наконец, доходит. Последнее, что он видит — мертвенно бледные глаза с лунным бельмом и серыми, крутящимися по кругу, пятнами. И своё испуганное отражение в них.