дети дорог.

***

— Нет, ты только глянь! — не унималась Наён, за ухо притягивая Сынмина к монитору. — Это же чистый гречишный мёд! Такая глубина, столько оттенков! Ужас, как красиво! — Нуна! — раздражённо прорычал Сынмин, мягко, но уверенно освобождая своё ухо от стальной хватки. — Это обычные карие глаза. Прекрати. — Обычные?! Наён подпрыгнула на месте и возмущённо цокнула языком. — Зенки свои раскрой пошире! Ты же видишь эти ореховые переливы, эту коньячную терпкость, эти янтарные крапинки, когда свет проходит сквозь радужку! — Наён так воодушевленно расхваливала чужие глаза, фотография которых была растянута на весь экран монитора, что Сынмин присмотрелся чуть внимательнее, стараясь разглядеть то, что видела подруга. — Всё ещё обычные карие глаза, — спустя паузу, в течение которой Наён смотрела на него, как ребёнок смотрит на мать, ожидая, что та купит ему вкусняшку, фыркнул Сынмин, пожал плечами и отвернулся. Через мгновение в волосы на затылке вцепились чужие пальцы, а нос больно ткнулся в холодную поверхность монитора. — Нуна! — Хуёна! — рявкнула Наён, потыкав Сынмина лицом в монитор несколько раз, как нашкодившего кота. — Глаза, говорю, раскрой и посмотри нормально! Красивые же! Глянь, как переливаются! Это волшебство какое-то! Я такой безумной красоты ещё никогда не видела! А как тень от ресниц на радужку аккуратно легла, будто редкий лес! Чистый кайф! И каёмочка эта тёмная, будто сдерживающая тёмную искристую лаву, готовую излиться в любую секунду! — Не многовато ли чести обычным карим глазам?! — настоящим котом зашипел Сынмин в попытках отбиться от сильных женских рук. Ему уже не десять лет, он мужчина в расцвете лет и сил, но Наён (тростиночка, на которую дунь — снесёт), до сих пор таскала его за шкирятник как нефиг делать, уничтожая его мужское начало на корню. Со стороны дивана раздалось тихие посмеивание. Сынмин стрельнул в ту сторону недовольным взглядом, затыкая человека мысленным «Хоть слово скажешь — убью». Человек замолчал, по крайней мере до ушей не долетали смешливые вибрации, но судя по закусанной губе и дрожащим плечам, внутренне он смеяться не перестал. — В тебе нет никакой романтики! — всплеснула руками Наён и сморщилась так, будто перед ней сидел не Сынмин, а сгнившая тыква, внутренность который сгрызла крыса. — Чан, как ты с ним вообще встречаешься? — Нормально, — стараясь держать голос серьёзным, раздалось со стороны дивана. Сынмин метнул ещё один предупреждающий взгляд и чуть обнажил верхний ряд зубов, чтобы выглядеть более устрашающим. Не получилось. Чан закрыл лицо ладонями и весь покраснел — бедняга — от сдерживаемого хохота. — Он твои глаза — назвал обычными, — не сдавалась Наён, тыча пальцем в левый глаз на экране. — Твои! Обычными! Карими! Глазами! Не так должен говорить любимый человек про глаза своей второй половинки! — Да какая разница, какие у него глаза?! — взорвался Сынмин, не понимая сути претензии. — Главное, что они есть и их два! — То есть с одним глазом я был бы тебе не нужен? — прищурив глаз, уточнил Чан и засмеялся в голос с озадаченного таким вопросом Сынмина. — Да нужен и без глаз! Какая разница вообще?! — вспылил Сынмин, резко вставая со стула. Чтобы он ещё раз согласился привести Чана на фотосессию, когда Наён нужно было закрыть свой очередной промах! «‎Сынмин-и, спаси свою любимую нуну в последний раз! Одолжи нам Чана на пол денёчка! Я буду у тебя в долгу!» Тьфу. Если бы за каждый такой долг Сынмину давали сто вон, он бы был уже миллиардером. Он ведь от всей души (и частично из-за страха быть побитым) безвозмездно помогал не для того, чтобы его носом (буквально!) тыкали в неромантичность. — Ты безнадёжен, — разочарованно выдохнула Наён и покачала головой, поджав уголки губ. — Чанни, а что ты можешь сказать про глаза этого сухаря? — Я? — удивился на долю секунду Чан, моргнул и в ту же секунду подтащил к себе вяло сопротивляющегося Сынмина к себе, чтобы усадить рядом. Смущаясь столь прямого взгляда, Сынмин выпучил глаза и покачал головой. Ну что за детский сад? Они что в каком-то дешёвом романе? Чан ответил не сразу: долго всматривался, пытаясь разглядеть, что скрыто внутри: честное слово, на приёме у офтальмолога Сынмин не чувствовал себя настолько уязвимо, как сейчас. — Тёмно-карие, — выдохнул Чан и на левой щеке появилась ямочка от улыбки. Сынмин, довольно хрюкнув, уже было хотел обернуться к Наён и злорадно пропеть, мол «видишь, мы одинаковые», как Чан продолжил: — Как крепко-заваренный чай в белой кружке. И когда заглядываешь, то на поверхности видишь своё отражение. Когда ты спросонья, то они у тебя ещё темнее — такой густой кофейный цвет. Думавший возмутиться на странные эпитеты Сынмин вдруг замер, когда Чан подался резко вперёд — они коснулись слегка носами — и посмотрел сначала в один долго и пытливо, а затем во второй. Теплое чужое дыхание коснулось щёк. Странная дрожь пробежала вдоль плеч, желудок стянуло — совсем как пару лет назад, когда они впервые поцеловались. — Если приглядеться, — голос Чана стал на тон ниже, Сынмин неосознанно задержал дыхание и подобрался, в голове вдруг пусто стало и ничего кроме мыслей о карих глазах напротив в ней не пролетало. — То можно увидеть светлые крапинки, как лепестки хризантем — они тянутся от зрачка к каёмке. Это очень красиво. Они мне напоминают глаза ретриверов – тоже такие тёмно-карие, глубокие и искренне-нежные. А если смотреть очень долго, — Чан прервался на паузу, чтобы сглотнуть, — то тебя затянет, как в тёмную аэротрубу и будет колошматить там, пока не выбьёт весь дух. Они всё ещё говорили про глаза или как? Сынмин как будто потерял суть: его кончик носа грелся чужим, глаза неотрывно смотрели в глаза напротим, щёки предательски начинали краснеть. ‎ — Чан, женись на мне! — мечтательно выдохнула Наён, разрушая вакуум вокруг Сынмина, тут же опустившего взгляд. — Этот чурбан всё равно тебя не ценит! А я тебя так залюблю-ууу, боже! Эх, кто бы мне так про мои глаза сказал… — Хватит отбивать у меня парня! — рыкнул Сынмин, возвращая себя полностью самообладание после того, как Чан невесомо чмокнул его в сморщившийся нос. — Хватит не ценить своего парня! — грубо отбрила ещё недавно ласково улыбающаяся Чану Наён. — Да ценю я его! И глаза его ценю! — Так и какие они у него? — Карие! — выплюнул Сынмин, не собираясь сдаваться просто так. Окей, возможно он понял суть всех этих киношных метафор и их романтический флёр, но он точно не собирался говорить о том, какие красивые глаза у Чана при Наён. Много чести! — Безнадёжен, — стукнула себя по лбу Наён, пока Чан умирал в конвульсиях от хохота. Сынмин просто показал язык. Потому что сил его больше нет, с ней бороться. То он мало уделяет внимание тонким запястьям Чана («Это же искусство!), то никак не комментирует его бёдра («Батюшки, я бы дала этим бёдрам меня сжать!»), то не хвалит прямой аристократический нос («Им бы масло резать! И меня!»), то не восхищается пухлыми губами («Сынмин, отвернись! Я должна на практике проверить, действительно ли они мягкие, как выглядят!»). Теперь глаза. Боже. Сынмин и так в курсе, что Чан красивый. От макушки до кончика чуть изогнутого мизинца на левой ноге. И Чан в курсе, что Сынмин считает его красивым. Зачем утяжелять это слово множеством других, когда можно сказать одно и выразить им всё, что согревает твою душу при взгляде на человека? — Ну так что? — хитро воскликнул Чан, когда они вышли из фотостудии и подошли к светофору. — Какие у меня глаза?

— Карие! — невозмутимо выдал Сынмин, краснея щеками, и первым ступил на белую полосу пешеходного перехода, оставляя раскатисто расхохотавшегося Чана позади.