Торг

      Однажды Эсмеральда, задремав, полусидела-полулежала на своём ложе, укутавшись в шерстяное одеяло. Лишь её красивая маленькая обнажённая ножка была отчасти видна из-под одеяла. Но смотреть на эту смуглую соблазнительную ножку в этот час было некому. Келья была пуста.       Было утро. Солнечные лучи проникли в узкое оконце, упали на постель Эсмеральды, но даже они не в силах были разбудить девушку.       Разбудил её стук деревянной двери. От этого стука Эсмеральда вздрогнула, пробудившись. Она потягивалась и жмурилась, при этом одеяло сползло, открыв ее восхитительную по форме грудь. Правда, эту очаровательную высокую грудь навсегда обезобразил шрам от удара кинжалом, который Эсмеральда нанесла себе. Именно высокая грудь девушки спасла её от смертельного удара, не дав острию сразу достичь сердца, а также её спас медальон, который она носила на своей груди. Это была маленькая овальная ладанка, висевшая у нее на шее на цепочке из зерен лаврового дерева и источавшая сильный запах камфары. Ладанка была обтянута зеленым шелком; посредине была нашита зеленая бусинка, похожая на изумруд. Именно ладанка спасла черноволосой плясунье жизнь, смягчив роковой удар, так как в последний момент острие кинжала скользнуло по шёлку, и удар пришёлся чуть ниже сердца и наискось. Кинжал, вонзившись в нежную девичью плоть, не задел сердца, а ушёл в ребро... Цыганка лишь потеряла много крови, что чуть не привело её к смертельному исходу…       Сейчас она, наконец, выздоравливала, спустя долгое время, и сама ощущала это… Девушка, услышав стук двери, подобно ребёнку, спросонья потёрла кулачками свои чудесные большие глаза, открыла их и увидела возле своего ложа высокий тонкий силуэт архидьякона Клода Фролло. Она совершенно не удивилась его появлению. Цыганка привыкла к почти постоянному его присутствию за то время, пока находилась на грани жизни и смерти и потом, когда опасность уже отступила, и она восстанавливала свои силы, понемногу возвращаясь к жизни.       - Как ты чувствуешь себя сегодня, дитя моё? Надеюсь, тебе лучше? – задал свой неизменный вопрос Клод, и в голосе его прозвучала неприкрытая тревога. - Не нужно ли тебе чего-нибудь?       - Я страшно голодна, - призналась Эсмеральда, натягивая на себя одеяло и закутываясь в него, пряча от его пристального взора своё хрупкое тело и отчего-то заливаясь румянцем. – К тому же здесь ужасно холодно, - произнесла она, оглядывая келью внимательным взглядом своих чёрных блестящих глаз. – Где я нахожусь сейчас? – робко спросила она его.       - В Соборе Парижской Богоматери, - объяснил ей Клод. – Я со всей осторожностью перенёс тебя сюда, как только тебе оказал первую помощь эскулап, который пользует королевских стрелков, залечивая их раны, полученные ими не столько в доблестных сражениях, сколько в пьяных драках где-нибудь в тавернах или на улицах Парижа. Он, к счастью, находился при казармах и оказался в решающий момент неподалёку по благоприятной игре случая. Этот доктор поднаторел в науке заживления колотых и режущих ран, так как у него большая практика в этом деле. Но даже он, моя голубка, не надеялся, что ты останешься жива и давал самые мрачные прогнозы. Я не хотел верить этим прогнозам, - с волнением говорил архидьякон. – Я перенёс тебя сюда, в Собор, и сам занялся твоим исцелением. Я так боялся, что ты умрёшь! Я денно и нощно молил Бога, чтобы этого не случилось! И Всевышний внял моим молитвам!       - Благодарю тебя... Тебя и твоего Бога! - едва слышно проговорила Эсмеральда и с удивлением заметила, как при этих её словах глаза этого сурового слуги церкви вдруг увлажнились слезами.       - Я сейчас принесу тебе еду, - заторопился Клод. – Ты ведь голодна. Тебе надо набираться сил. Это очень хорошо, что у тебя появился аппетит. Он свидетельствует о том, что ты поправляешься, дитя моё.       Он отвернулся от девушки, словно боялся, что она заметит его слёзы, которые он считал слабостью.       Клод Фролло вышел из кельи и несколько минут спустя принёс ей большую глиняную миску наваристого бульона и несколько горячих ячменных лепёшек.       Пока Эсмеральда ела, он подбросил в затухающий очаг хвороста, чтобы в келье стало теплее. Потом сел на соломенный тюфяк, брошенный на пол неподалёку от её ложа, и стал смотреть на неё, упиваясь каждым её движением, наслаждаясь присутствием девушки в его келье.       Эсмеральда быстро насытилась. Она ещё была достаточно слаба и не могла много есть. Протянув ему полупустую миску, на дне которой оставались остатки кушанья, она произнесла, опустив глаза в обрамлении густых ресниц:       - Спасибо, Клод… Я насытилась… Больше не могу, - щёки её при этом слегка окрасились слабым румянцем.       - Ты бы ещё поела, дитя моё, - просительно и почему-то с робостью произнёс священник, - тебе надо окончательно окрепнуть.       - Быть может, позднее я ещё покушаю… Сейчас у меня нет сил, - сказала она.       В келье повисло неловкое молчание. Каждый из них боялся первым нарушить его.       Наконец, Клод Фролло поднялся на ноги.       - Ты согрелась, дитя моё? – спросил он, - сейчас я ещё подброшу хворосту в очаг, чтобы стало теплее.       - Нет, мне почему-то больше не холодно. Не уходи, - быстро сказала она, внезапно схватив его за руку и удерживая его на месте. Рука её, коснувшаяся его руки, действительно была горячей. Жар её тонких смуглых пальчиков передался Клоду, он проник в него до самого нутра и отогрел его заледеневшее сердце.       Священник взглянул в её влажные чёрные очи и сразу же утонул в них… Он не мог поверить в то, что происходило сейчас между ними. «Это сон, - думал он. – Это никак не может быть явью. Не может… Но почему-то это есть… Нет, я сплю. Сейчас я проснусь. И всё исчезнет. Окажется дьявольским искушающим сном на самом деле, как было уже десятки раз. Исчезнет, как будто и не было ничего. Это не со мной сейчас происходит. Это с кем-то другим».       Но в её лучистых глазах он видел горячую искреннюю благодарность. И что-то ещё… Неуловимое…       Он робко обнял её, боясь, что она сейчас исчезнет, растворится в обманчивом, иссушающим душу, сновидении, что она всего лишь только призрак, мечта. Но её горячее, исхудавшее после болезни, тело в его объятиях тем не менее было слишком реальным. Он чувствовал под своими пальцами влекущие манящие изгибы этого стройного тела, когда его руки скользнули вниз по её плечам, рукам, сжимая, прижимая её к себе ближе… ближе… Уста его слились с её полуоткрытыми розовыми устами…       О, колдунья! О, этот омут её очей, её губ! Он так затягивает в себя! Клод как будто пьёт сейчас живительный волшебный эликсир. Эликсир вечной жизни, который он безуспешно искал столько лет. О, эти шелковистые чёрные курчавые пряди её волос! Они обвили его, словно змеи… Сейчас он погибнет. И погибнет без всякого сожаления. С великой радостью погибнет. Он ведь священник. Ему нельзя пить этот отравленный напиток любви и страсти, который она подносила ему. Он давал обеты Богу. Всевышний проклянёт его за это… Проклянёт Господь или всё же благословит? Проклятие для него эта цыганская девушка или Божье благословение?       - Я хочу тебя любить, дитя моё, - хрипло проговорил он между поцелуями, которыми осыпал её. - Я больше не хочу быть один… Забудь навсегда Феба де Шатопера, моя голубка.       И словно его неосторожные слова внезапно разрушили то волшебное хрупкое очарование, установившееся между ними. Она вдруг сделала попытку вырваться из его объятий.       - Пусти меня, - произнесла она решительно, и он испугался. Страх охватил его, безумный страх потерять её.       - Прости, Эсмеральда, - умоляюще проговорил он, опускаясь на колени перед ложем, на котором она полулежала. – Без тебя так пусто, моя зингара. Внутри меня жаркий пламень… И сердце моё растерзано в клочья… Прости меня, любимая моя, прости… Зачем я упомянул про этого проклятого Феба? - он благоговейно приник устами к подолу её белого одеяния. – Не прогоняй меня. Я без тебя умру, - сказал он просто.