Давай будем вместе?

      — Давай… будем вместе?       Смотрю на его белокурые вьющиеся волосы, слушая тяжёлые вздохи.       Он убьёт меня. Такие вещи не к нему. Не для таких как он. У него нет души. Он готов скинуть меня в эту мутную болотную воду с этого грязного, покрытого пылью и камушками ограждения. Он хочет, он собирается побить меня, считая, что эту сентиментальную дурь я не должна испытывать, будучи его жертвой.       А я понимаю, что буду терпеть.       Терпеть, как… Чувствовать, как он сейчас проломит мою молодую грудную клетку. Чувствовать жжение, кровь на губах, неприятную горечь на щеках. Слизывать собственную кровь, стекающую с носа (или лба?) и снова подниматься.       Но что теперь? Он бьёт.       Мысли путаются, смешиваются в такую же грязную и всепоглощающую болотную воду, — я прихожу к выводу, что признаваться было плохой идеей. Кто-то внутри меня ехидно смеётся.       Чувствую панику, что никогда никого не спасла. Чувствую смешение боли и шока… И начинаю бежать. Бежать, что есть сил. Не зная куда, постоянно оглядываясь, терпя хлестки веток, треск под ногами листьев и сухого «хвороста». Но какой смысл в моих быстрых шевелениях ног, ноющих от воткнутых в них железных тонких прутьев, взятых им из-под земли?       И внезапно я понимаю, что ничего не помню; будто бы всё просто растворилось. Останавливаюсь. «Что происходит? Зачем я бегу? Мне больно? Но отчего?»       А он нагоняет меня — чувствую я своей спиной, вспоминаю, что забыла, но больше не бегу. Вновь думаю, что это хорошая идея — признаться. Так быстро сменяются эмоции… Бьёт — значит любит? Ты на этом основываешься, чёртов испорченный мозг?       И ощущаю тяжёлый удар по затылку, всё мутнеет в полёте, последними я вижу лишь листья, ветки, «падающее» небо.       Лес… Я вижу лес. А почему я здесь?       Резко хватаюсь за голову, она сильно заныла, в глазах всё помутнело от слёз.       Да какого чёрта?! Почему ещё жива? Неужели мои чувства взаимны?.. А может… А может… Может…       Но ведь я не знаю, куда он привёл меня сегодня.       Он хотел поиграть? Для чего я была здесь? Болото… Не значит ли, что хотел утопить?       Утопленник.       Затянуть в глубину, чтобы заполнить мои лёгкие густой, вязкой слизью, водой и грязью…       И мне это нравится. Это кажется милым. Даже теряется страх расстаться так с жизнью.       — Поднимайся уже. Задницу отморозишь.       — Что ты ответил?       Кажется, он и не понял ход моих мыслей, «а ты тщетно теребишь эту тему». Это слишком внезапно, он даже удивился и застрял на месте, пытаясь что-то найти в своей памяти, соображая. Я знаю это чувство. Хотя бы надеюсь, что это оно.       — Ты о чём вообще, мелкая дрянь?       — На болоте ты…       — Мы и сейчас на болоте, дубина. Жии..! — и удар в мою спину, затем по лицу и той же ногой, —. во поднимайся! И иди в самую задницу со своей сучьей любовью. Я же ничего не чувствую, чёрт тебя дери.       А слёзы ведь идут, я чувствую обиду, как меня ударил по лицу какой-то маленький мальчик за веснушки и рыжие волосы… а я маленькая девочка.       — Но ведь ты пытаешься.       — Нет! Не пытаюсь и не вижу смысла. Это всё всего лишь глупости про воскрешение и любовь от призрака.       — Ты тоже запутался…       — Да о чём ты вообще мелишь, а?       — Я ничего не сказала о воскрешении — ты хочешь этого! Я уверена, что ты испытываешь страх.       — Чего, блядь? Ты совсем, что ли, мозги отшибла, когда тебя этой палкой… — выдохнул раздражённо, закатив отсутствующие глаза.       А я резко поднялась, подходя, схватила за ворот, не стыдясь да не зная, каков сейчас мой совсем избитый вид. Забыв о боли, о том, что даже не должна ходить с железками в ногах…       — Ну пусть и отбил! Просто признайся мне в этом! Давай начнём… Прошу…       — Боже, какая ты мерзкая, аа, — процедил он сквозь зубы и оторвал мои руки от своей рубашки. — Лучше бы…       — Чем это лучше? Я тоже хочу любить и по-своему. А ты даже не знаешь и боишься это делать! Почему просто не позволишь тебя научить? Что, гордость не позволяет? Кровожадность? Страх? Моя низость в сравнении с тобой?       — Я не собираюсь перед тобой сейчас распинаться, тварь! — удар по щеке.       За неё я схватилась, заплакала. Теперь голос будет жалким и хриплым.       — Да ты просто начни всё заново, пидорас несчастный! — раздалось на весь лес, наверно.       Некоторые птицы взлетели.       Он опешил, разозлился ещё сильнее, но замолчал. Его невозможно задеть… Это будет слишком просто.       Может я просто боюсь быть вновь избитой им, быть под ним уже которую ночь, чувствуя себя игрушкой? Тогда это глупо. Для него.       — И вот зачем? Зачем Ты в это лезешь?       В груди появилось какое-то волнение.       — Потому что ты заставил меня к себе привязаться, понять тебя… Хоть и по-своему. Я Сама… Хочу помочь. — сглатываю. — А просто, блин, понимаю, что слова «я люблю тебя» бесят тебя ещё больше, чем весь этот разговор!       Уже не знаю, чем стирать слёзы, кроме влажных рукавов. А чем высморкаться и подавно… Как же я выгляжу противно со стороны. Наверняка.       — Тогда нахрена.?!       — Да потому что хочу доказать, что возможно! Что тебя можно любить, а ты этого, сволочь, боишься. Я просто хочу… обнять тебя, позволить тебе быть счастливым… без этих… без боли.       Когда я перестану шмыгать носом? Терпеть его? Терпеть всё это?       Мне противно. Ему тем более.       Для меня всё запуталось, что голова стала трещать, лицо — печка, эпицентр вулкана. Я хочу застрелиться. Держусь за виски.       — Пожалуйста… Прямо сейчас. Обними меня и попробуй почувствовать хоть что-то. И забудь о том, что это низко или глупо. Просто позволь. себе. это. сделать…       Выдыхаю… Уже не могу стоять, прячу лицо. Всё тело дрожит. Всё ужасно. Да пошло б оно…       Но чувствую холод. Шуршание ткани. Глаза, слипающиеся, неприятно колющиеся, сами открываются увидеть. Испытываю стыд от наглости, ведь тело ослабло и скорее заставило его держать меня. Но он сел. Сел, обнимая, подминая меня к себе.       — У тебя холодные руки… — это, наверно, спугнуло его.       Вновь шмыгаю носом, натягиваю улыбку, что постепенно наполняется всей перенесенной мной болью и начинаю ныть, как последняя овца.       — Прости… за это… Это не…       Уже даже не могу говорить от слёз, большого кома в горле, вызывающего рвоту. Как же стыдно, как же тошно. Но и радостно с болью — он терпит, он начал…       Он решил научиться любить. Не по-настоящему. Точнее… изучать мою любовь. Забавный, Стокгольмский синдром.