Давай будем вместе?

      Я всего лишь прошептала: «Давай... будем вместе?» И надеялась, что он не услышит и не накажет меня.       Он сидел рядом такой спокойный. Свесил ноги вниз, будто ребенок с лицом изнеможённого взрослого. Но я снова за своё. Пытаюсь воззвать к человеческой части этого монстра. И, смотря на его белокурые вьющиеся волосы, я, как обычно, слышу его тяжёлый вздох, означающий очередную неудачу.       Он убьёт меня. Скорее, конечно, просто накажет, но мое тело каждый раз кричит об опасности, когда я пытаюсь достучаться до чего-то хорошего. Есть ли такое в этой эльфийской морде вообще? В который раз я собственноручно разрушила временную идиллию: небольшой отдых, который он устроил. Будто ему есть дело до моей усталости, болящих ссадин и бинтов, которые я не сменила. Хотя могла. Он бы не тронул меня сейчас.       Такие вопросы не для него. У него нет нормальной эмпатии. Он наверняка даже не знает такого слова, как «эмпатия» — понимание эмоций других. Не то чтобы я замечала за ним понимание хотя бы собственных чувств — он в этом лох, каких в мире не сыскать. Как злость — так криком, насилием, — неэффективно, как радость — так через… тоже насилие? Чем он только занимался при жизни с такими хреновыми навыками? Не уверена, что слово «жизнь» к нему вообще применимо.       В любом случае, долго думать он мне не дал бы никогда. Я наблюдала, как он встаёт на ноги, набирая в ладони влажной земли. Зачем-то он её сжал в кулак, затем бросил в меня, и это всё впуталось в мои волосы. Я тряхнула головой, и, кажется, посмотрела на него щенячьими глазами. Конечно, он толкнул меня ногой в голову и скинул со стены. Я бы, наверно, поступила также с теми, кто меня когда-то бесил. Если б не была терпимой.       Глухой вибрацией отдалось падение в рёбра, сердце тяжело застучало. Чёрт!       — Не надо! Погоди! — он спрыгнул на мои ноги, надавив на бинты.       — Задолбала, хочу, чтобы мучилась, — прошипел он сквозь зубы.       Ледяные пальцы сжали больные мышцы. Его ногти впились в горло до кома, щелчка внутри, кряхтения. Я не говорю, пытаюсь сделать вдох или выдох, пока цепляюсь в него. Хочу сделать больно, пнуть по жопе, но не могу. Из принципа. Или тупости.       Понимаю, я буду терпеть, пока он выбивает из меня «дерьмо». Это же пытки, когда тебя душат? Давят раны? Плюют в лицо? Эта тварь смеётся. Шлёпнул меня по лицу и вонзился в волосы.       — Я виновата! Прости, прошу, — что я вообще несу?       Дрожу. А он усмехается довольно, зная, что я буду его ждать, искать, что бы он не натворил. А его, кстати, бесят мои мольбы. Только мои, я же «особенная». Живучая пиздец.       «Блядь!» — вскрикнула, болью, когда мой затылок он вмазал в землю. Я кусаю губы, зная: крик измотает, а я заплачу. Слёзы помогут лучше справится с болью. Замечаю морщинки у его прищуренных глаз. Ярость. Он милый ублюдок.       — Опять ты за своё, — он вздёрнул волосы.       Я вцепилась в руку и зажмурилась — скинуть слёзы. Я на секунду чуть не заснула, пока не пробило током. Прут в голень! Воткнул прут в мою голень! И истерично, маниакально рассмеялся, пока я задыхаюсь.       — Чем бы дальше? — улыбается, отступил.       Не дав встать, он пнул прут, — я схватилась за ногу. «Вот псина», — я сморщилась, оглянулась, пока есть секунды. «Сука, мышцы гудят», — об этом я вспомнила, отползая, цепляясь ногтями в листья, от него бы подальше. Но козёл наступил на меня снова, заставляя скулить, аж до дрожи. Я до жжения впиваю ногти в землю, кусаю губы, не сдерживая слёзы и дышу, с изжогой в горле.       Мысли путаются, смешиваются в мутную воду, — надо бежать. Боль так сильна, что я ловлю дереализацию — реален ли мир или это игра? Какая разница, когда всё для меня уже одно и то же. Мне просто надо сбежать подальше, дать время ему угомониться. Кто-то внутри меня ехидно смеётся, пока я ползу, но будто оставаясь на месте, пытаюсь встать, ожидая боль, удар, изнурение. Вокруг всё становится тише — вдруг ничего не слышу. Я, кажется, теряю сознание, мне закладывает уши. Всё так сумбурно.       Вижу ухмылку его впереди, зачем-то протягиваю руку… И бегу. Бегу к чёртовой матери так, словно сил — бесконечно. Не зная куда. Постоянно оглядываясь. Терпя хлестки веток, камни и корни, «тв-шум» — резкий звон в ушах. Когда я вскочила? Какой в этом смысл? Я не помню, где я. Я не помню, кто я. Вижу только страх и боль, не вижу препятствий. Адреналин и кортизол в крови заставляют мои слёзы жечь глаза до боли.       И вдруг поле. «Ха-ха», — поле пшеницы. Это всё здесь откуда? Я в игре или в мире? Кажется, там впереди, старая могила. Того мальчика со светлыми волосами? Её же надо расчистить? Да? Расчистить? Я пробираюсь по полю, колосья режут мне руки. На моих пальцах царапины. Бегу. Эмоции, заглохшие под болью, усталостью, душат и будят, а я всё дышу, хотя лёгкие горят, они будто сдавлены каменными плитами. Я в них захлёбываюсь вместе с воспоминаниями о том, как мне кто-то закрывал глаза у могилы перед тем, как я всё начала. Этот смех был ласковее ветра летом. «Я в бреду».       Когда тело стало слабнуть, я облокотилась на камень и стекла по нему, как вода. Я легла, и в носу загорелся запах гнили. Тошнота. Вдруг стало холодно, хотя жжёт в сердце, в голени, в лёгких. Всё тело дрожит, я трясусь и смеюсь от ужаса: «Он где-то рядом, блядь... Где-то рядом». Когда все упокоятся? Когда он успокоится? Я всё начну заново, снова и снова, ведь он мне понравился тем комфортным спокойствием. Он всего лишь ребёнок, без нормального опыта, без реальных чувств, он запутался, правда.       Все мои чувства и ощущения так смешались, что отделить их не могу, только усилить своим вниманием. Они так давят на виски, сжимают голову в тиски металлическим кольцом, пока я шмыгаю носом, а от давления кажется, будто сопли повсюду, даже уши заложили. Отвратное чувство, омерзительные мысли, но мысли — не факты, я помню.       Не могу даже вздох сделать, и вдруг слышу — шаги где-то, чей-то бег позади. Вместо слов какой-то сдавленный гул и «мф-мшм». Разве это может быть Лоуман? Я развернула голову, но отключилась сразу, как ощутила взрыв в голове. Будто что-то упало, раздавило затылок, и всё внутри в мозгу разорвалось. Последним я чую темноту и запах пшеницы. Надо мной сжалились?..

***

      Лес... Снова лес. Не такой тёмный, каким помню. В голову ударил ток и разлилась по ней ноющая боль, я аж вся задрожала и сжалась. Напряжение медленно пульсирует, будто проникая во все мои капилляры и вены. Это поначалу спровоцировало слёзы, а от давления даже «пар» из ушей пошёл. Как в аниме — смешно, если б не было грустно.       «Он, наверно, уже успокоился, раз уж я поспала?» — потихоньку боль стала стихать, потому что я не двигалась, но дрожала, свернувшись калачиком. Дрожь — лучший способ снять напряжение от боли, помимо слёз. Это я усвоила, но не помню, до или после того, как всё стало ненормальным, и я встретила эльфийскую морду.       «Надо осмотреться», — я переключилась на своё тело, на их ощущение для личного «медосмотра». «Люди же так делают, когда проверяют, не болит ли чего, да?» — я будто говорю сама с собой иногда, просто чтобы с ума не сойти от тревожных мыслей. Похоже, я в порядке. Ну, в каком возможно: в ноге точно ещё торчит металлический прут, с которым я хрен знает как дошла — куда бы то ни было, — и, кажется, там что-то не так. Лишь бы не инфекция или ещё что. Холодно, немного знобит, всё сырое, противное, липкое, руки все в «чёрточках» и в крови. Ещё и синяки — более стандартное явление. Болят, но это ладно.       Смотрю: бинты до сих пор на бедре, но, видно, ослабли немного, грязные такие… Даже семена какие-то прилипли. Хорошо, что в три слоя наложен, или как их там считают вообще — не до этого. Напряжение надолго останется, поэтому, думаю, можно осмотреться сейчас. Я же явно не в поле — запах какой-то пресный, затхлый, травяной.       Что ж, поначалу, кажется, лес… Листья плотные, тёмные, но, судя по тому, что я вообще что-то вижу, сейчас светло — утро или день. За своими гривами кустарники и мох скрыли мягкое и пушистое поле посреди чащи... Это топь. Или болото? Эх, знакомое место. Недалеко от той стены, на которой мы сидели. Значит, меня перенесли сюда: либо он, либо кто-то другой. Хотя, кто бы оставил человека в топях, кроме Лоумана? Правильно — Сусанин. Я усмехнулась слегка, но страха и дискомфорта от этого, правда, не поубавилось.       Вдруг что-то попало в глаз с волос, и я решила проморгаться, вытереть их, затем слёзы, заодно протерев и всё лицо влажными рукавами. Зарылась пальцами в волосы и отряхнула их хорошенько, расчесала ими — больно, — вспомнив, что внутри может быть земля и сухая трава. Кольнуло под ребром, и я снова сжалась всем телом, разминая кожу через ткань, но в остальном стараясь не двигаться, чтобы боль утихла снова. Заурчало в животе, а к горлу подступила изжога — я протяжно зарычала и откашлялась, выплёвывая желчь на землю. Фу, теперь ещё и голод.       Я, наверно, и не рада оставаться живой. То, что рассказал о себе и своих целях Бен... Это стало причиной, почему я к нему привязалась, почему я ещё здесь, хотя его жизнь меня и не касалась раньше. Разве что жаль было забытую могилу, которую я замечала и раньше. В другом месте, не в лесу, конечно. Это, наверно, мой разум затуманило до этого. Я помню всё смутно… Многие воспоминания о «начале» у меня обрывочны, причём не только из-за того, что я почти постоянно на грани жизни и смерти теперь. Или болезни, что чаще.       Он — в какой-то мере мститель, случайно ли, но потерявший границы либо вообще их никогда не имевший. Откуда сформироваться вообще нормально самосознанию, когда ещё мальчишкой ты стал частью секты каких-то… других мальчишек? Он ещё помнит, каким был раньше, до своеобразного перерождения: «Наивным, восхищённым страданиями», — тогда он усмехнулся, — «Мало что изменилось». Особенно то, что от своих горестей он тоже так и не избавился. Когда он впервые вообще заговорил о чувствах, я и растрогалась…       «Будь на его месте кто-то другой, я была бы мертва», — ещё и эта глупая мысль стала оправданием, ведь реальные люди кажутся… более жестокими? Но только в плане того, что они чаще доводят убийство до конца, нежели Бен. Он сводит с ума. Как политик хренов, заговаривая зубы, обвиняя тебя в твоих бедах и страданиях.       Его старые воспоминания, как я помню, тоже специфические и обрывочные: о том, за что он хотел отомстить Детям Луны, о самих Детях Луны. Это воспоминания или, скорее, факты и гипотезы о тех временах. Он «как бы» стал их частью, не будучи с ними особо знаком, и вдруг оказался «избранным»... Избранным жертвой, блядь, о чём они, конечно, его не предупредили.       О прошлом до Детей Луны он помнит ещё хуже. Вроде школьник, там были скука и тревога, насилие: он описывал жёсткий, тяжёлый ремень в мужской руке, но не знает, кто это был. Будь он живым, мы бы и не встретились. Хотя бы потому, что оба редко выходили на улицу и игнорировали окружающих. Наверно. Он же ещё и, получается, старше меня лет так… на десять? двадцать?       Новые воспоминания, что возникали после перерождения, хоть и существует он уже много лет (эльф-долгожитель, блин), в нём хранятся как в компьютере. Он отлично, до мельчайших деталей, помнит и тех, за кем следил, как использовал их в своих целях, как убивал их руками или наблюдал, как людей сажают в тюрьму, либо они (в)скрываются, кончают с собой... Всякое он повидал, даже фетиши. Даже на него. Не менее десяти лет «жизни» — это не шутки. Бен неоднозначно грустно усмехнулся на вопрос, знает ли он мою биографию.       После этого разговора мне и подумалось, что я привязалась к нему, потому что как-то даже поняла его. Или хотя бы посочувствовала. Узнать его с этой стороны было необычно, хотя я не удивлюсь, если это просто его очередной способ пробраться в мою голову. Многие его наблюдения, идеи, мысли, суицидальные шутки совпадали с моими, то же и с некоторыми увлечениями. Адекватными увлечениями — я терпила, а не садистка.       Это тогда был диалог. Мне казалось, что я смогла помочь ему понять или переосмыслить поведение некоторых людей. Я же шарю, я студент-психолог, и всё такое. Хотя я больше чисто наблюдательная, много думала и читала, особенно из философии — «царицы всех наук», чтоб её (больше чтоб ёбнуло препода-сексиста, конечно).       В том числе я рассказала ему и про себя, открылась ему и в том, что вижу даже плюсы во встрече с ним. В том числе и в страданиях, которые он часто принижает по значимости, потому что сам всего этого не испытывал (после перерождения).       Например, я осознала, что жизнь всегда будет монотонной и рутинной: скучны как отсутствие перемен (и потрясений), так и постоянные перемены с травмами. Всё это сильно истощает, а лучшим отдыхом оказались сон и… тишина. Тупо лежать по «пятнадцать — сто двадцать» минут в тишине, иногда думая всякие мысли, музыку в голове, сочиняя что-нибудь или совсем не думая, — реально расслабляет получше спорта, хобби и прогулок.       Наконец, я запомнила, как оказывать первую помощь и как ориентироваться в месте, времени и погоде. Увидела те стороны близких, о существовании которых может и подозревала, но осознала намного позже. Тех же своих родителей я восприняла как личностей. Странно, да, мне за двадцать лет, но было так шокирующе понять их вне этой роли «мамы» и «папы». Они не какие-то сущности с хреновым опытом в родительстве, а прям люди, которые просто ведут свою жизнь, закономерно проживая её, принимая решения, каждый раз на эмоциях и опыте думая, как поступить, что сделать, что поесть, как наказать меня, как воспитать… Чёрт, от этого мир рухнул, — в хорошем смысле этого слова. Это значило для меня, что все их ошибки, игнор, насилие — не их постоянная черта и норма, а просто… ошибки. Они поэтому исправились со временем, они реально повзрослели, как обычные люди, и как я.       Всё-таки многие из тех, кого я знала или о ком слышала, просто воспринимают как данность, что «каждый — личность», но воспоминания, образы и чувства сильнее, и они, наверно, тоже видят родителей как… родителей. Постоянных и неизменных. Не личностей. То же касается маньяков и других... Всех ведь. Но о реальных преступниках так думать не хочется, совсем. Опасно. Больно. И страшно.       Мысль уже наскучила, подумаю снова о Лоумане. Бенджамин Лоуман — даже не знаю, применимо ли это имя к нему уже после перерождения, ведь сейчас он и на человека не похож. Нельзя не заметить его эту странность: он как будто пустой, бездушный.       Почему? Хоть он и кажется самостоятельной личностью, каким-то мистическим продолжением того светловолосого мальчика, но всё, что он знал, не принадлежит ему как таковому сейчас: воспоминания мальчишки, которого использовали; зачастую внешний, наблюдаемый опыт других людей; некоторая даже информация с сайтов.       Так сказать, Бен — это робот-наблюдатель, умеющий разве что строить гипотезы и быстро притворяться, что эмоционально реагирует на происходящее. Или как недоработанный NPC, оболочка, в которую напихали всего подряд ради одной цели. Которую он исполнил.       И что ему делать теперь, если он и не был чем-то особенным, реальным, интересным для самого себя, внутри? Наверно, поэтому он попросту продолжил искать новых жертв, заново проводить их через разные испытания, насилие, осуждение, унижения, одиночество, устанавливая над ними контроль и одновременно познавая их. Он же буквально больше ничего не знает, а, может, и, как какая-то программа, не может сделать что-то новое. У него ведь больше нет цели, и не известно, может ли он поставить новую.       По этим же причинам, вероятно, Бен и рассказал мне всё это. Хотелось бы, чтобы я нравилась ему, и поэтому он такое мне сказал. Я готова даже быть его экспериментом, подопытным, лишь бы убедить его попробовать более человечные вещи, действия, мысли. Это же даже интересно: сможет ли он чувствовать? Получать новый опыт? Стать человеком или хотя бы чем-то иным, самостоятельным?       Я вдруг опомнилась из-за противной склизкости и запаха подсыревшей одежды. «Бр-р», — стоило хоть отсесть подальше от болотистой травы и кустов, а то теперь я вся ещё более влажная, сырая, и подо мной образовалась яма. Лучше бы обвели мелом, ей богу, и то приятнее.       В любом случае, раз уж я- мы, на болоте… Не думал ли он утопить меня? Место красивое, но, когда приподнимаешься и смотришь на мутную, чёрную воду в местах, где она вообще видна, становится сильно не по себе. Тревожно, страшно, глубоко. Такая тёмная вода, будто там глубина больше, чем в Марианской впадине. Кажется, что ступишь туда, — сразу провалишься, а лёгкие зажжёт густой, вязкой слизью... Запутаешься в проросшей торфяной мутне, чувствуя, как всё это едкой наждачкой нарежет горло и внутренности, натрёт прям до крови, пока тело в судорогах глотает её, смолу и удушающий углекислый газ внутри.       Будто он специально опустит меня туда и будет держать за плечи, ничуть не смущаясь моим отчаянным попыткам выжить и ударам. Как ни странно, это... мне нравится. Какое бы жжение в груди, носу, глазах я не представляла, но такая гибель мне по душе. Ух, но думать о подобном в моём недо-состоянии ещё тревожнее.       Глубоко вздохнув, я собралась с кое-какими силами. Отползла на локтях от кустов, мха и болотной воды к дереву рядом. О-ох, да-а-а, кора такая шершавая и плотная, наконец-то меня не мутит от этой мягкой трясины. Меньше головной боли, хотя волосы цепляются и колют, когда отрываются. Маленькое блаженство. Жизнь состоит из мелочей.       Я стала стягивать бинты с бедра, дабы стереть ими кровь с рук и, если получиться, придумать, чтоб такого оторвать и перевязать бедро. И прут ещё затянуть на голени, так как вытащить его — идея похуже. Я же человек, а люди, как пакеты с кровью: проткнёшь — не вытаскивай, а то всё выльется. Видосы на эту тему лучше любого учебного ролика, ёптеть. Хорошо, что металл оказался коротким, тонким, но от воспоминаний в дрожь бросает.       Пришлось расстаться со своими чулками: еле как, надрывая, ногтями, но лучше они, чем заражение и смерть от кровопотери. Вроде бы и не много увечий он добавил, но чувство такое, словно жить мне не долго да мучительно осталось. Поэтому хочется расслабиться, прислониться к стволу, как к нежному кавалеру, и заснуть. Или сдохнуть: «Хэ-хэй, у всего свои плюсы», — подбадриваю я себя, но не уверена, что мою улыбку реально видно. Да и в животе больно.       «Эх…» — обидно так, жаль, что неба не видно за кронами. Было бы приятнее умирать, смотря на что-то голубое либо белое, на пушистые, нежные облачка. От которых, правда, с непривычки часто голова кружится, ведь они, блин, движутся, а мне от этого хреново. Маятники ебучие, ещё и бесит, что летят они только в одну сторону и не возвращаются.       Это наблюдение могло бы быть даже сентиментально, романтично, как в старых русских романах или в сериалах, где все передохли в апокалипсисе. Это ощущалось бы как свобода. Я могла бы представить освежающий ветерок на лбу вместо этой затхлой противной влаги и душни. Представлять ощущения — это даже хорошо, не зря аутотренинги работают.       Вздохнув медленно и осторожно, я решила опять осмотреться. Такая громкая тишина... И всюду мерещится, что вот-вот его увижу, найду, испугаюсь, и всё снова. Он любит появляться не сразу, хотя и такое бывало. В той же больнице, например, он объявился сразу, как я проснулась. Глаза так слипаются…       — Живо поднимай свою задницу. Умирать собралась?       — Так что ты ответил? — его тон вызвал ностальгию.       И вопросом я, похоже, ввела его в ступор — не вижу, правда. Глаза-то закрыты. Мне уже и бежать не хочется, тем более что, двинусь — больно будет, а я этого не хочу. Будь что будет, может поболтаем. Пока вновь не появятся силы сбежать.       — Ну, я о том, что на болоте ты...       — Мы и щас на болоте, — ударив по моей ноге, он присел на корточки. — Что тебе, чёрт возьми, в голову лезет? Ты сломалась, что ли? Психичка.       Я на всякий случай прикрыла руками голову, накрывая уши пальцами, готовясь, что он резко закричит, я испугаюсь, и в голову мне треснет этот противный звон — не хотелось бы. И без того туго соображаю, но слегка улыбаюсь, пока он прижимает меня к стволу за плечи. Потому что я так защищаюсь; в худшем моём положении я смеюсь, шучу и улыбаюсь, и этим надоедаю ему ещё больше.       — Отчитываешь как маленькую, — на это он цокнул.       — Если ты отрубишься снова, то... Так, придурка с битой нет, — Бен перенёс ладонь на шею и резко сдавил, — дура тупорылая! — шипит.       Второй рукой он схватил нос, чтобы я брыкалась больше без воздуха. Это даже смешно, если бы не так пагубно и больно было. И что за парень с битой? На поле?       — Зацепилась за какую-то дичь. Плевать на себя или на других, которые у тебя ещё остались? — манипуляции его; я впилась ногтями в шею. — Ах ты ж сука!       Наконец он отпустил, но врезал по лицу так, что я склонилась в сторону. Кашель. Горечь. Снова дрожь и судорога в ногах. Хочется плакать, но не от боли, а от обиды на него. По лицу получить — это всегда обидно. Не вовремя.       — Хоть и так, но я не хочу тебе вредить. Максимум могу цапнуть…       Для него эти слова всегда как анекдот. Он закатил глаза, тяжело и глубоко вздохнул, почему-то вдруг сдерживая своё бешенство внутри. Строго спросил: «Почему?». Я подняла на него взгляд. Поджала свои пальцы, затащив под ногти землю. «Совсем отбитая?» — он не шутит?       — А?.. — глаза его красивые, если б были... Шучу.       — Почему нет? Я убил твою подружку, не помнишь? Где жажда мести? Или отчаяние? Хотя, отчаяние я вижу… М-да. Забыла тот прелестный хруст, ха-хах?       Я поджала губы. Как минимум в этом он прав. Поначалу я хотела отомстить, думала и о самоубийстве, и о защите, и о само-защи-те, и всё такое… Однако, получается, что мне хватило просто душевных разговоров, чтобы типа «простить». Просто узнала про его судьбу, поняла, что он не какой-нибудь дух из сказаний, а вполне самостоятельная сущность с частью воспоминаний и, по факту, без какого-либо реального опыта (не считая убийств), и… всё? Я не представляю, как ему это объяснить. Я же до сих пор не до конца понимаю, что он такое. К тому же, «простить» — это громко сказано. Как человек, прошедший когда-то психотерапию, я знаю, что можно одновременно чувствовать и ненависть с любовью, и радость с тревогой — да что угодно, к кому угодно, в какой угодно момент времени, но просто одновременно. Норма жизни, «китайская мудрость».       — Я не знаю... — прищурилась и закрыла глаза, пытаясь сформулировать мысль.       Лоуман несколько долгих секунд смотрел на меня. Может и, как я, смотрел мне в глаза, думал что-нибудь о причинах моих поступков или о своей жизни. Если он живой. Взгляд у него сейчас странно спокойный, как в тот раз в больнице, когда он мне рассказал о себе и своей памяти. Блин, от этого привязанность снова ёкает в груди.       — Ты ведь пытаешься, ну… как бы... пробовать что-то новое? Я насчёт того, что предлагаю тебе-       — Да пошла ты нахер, я не ощущаю ничего! С чего ты вообще взяла, что мне есть дело до человеческих «эмоций»? — последнее он прорычал с искренним омерзением, даже тошнотой, одновременно подавшись вперёд, чтобы надавить на бинты ногой.       Опять сдавленный больной стон, но теперь я сильнее упёрлась в землю руками. Стиснула зубы, зашипела, постучала кулаком, надеясь, что боль так стихнет быстрее. Только после неприятной холодной дрожи по телу, я выдохнула и снова на него взглянула. Схватила парня за ворот и резко дёрнула, чтоб его голова откинулась, а он опустился на колени с корточек.       — Да-а, блин! Я уверена, что есть дело, — тут вспомнила, что выгляжу, наверно, как одичалый, побитый бомж. — Уверена, что тебе интересно.       Я вздохнула, расслабив свои губы на выдохе, будто сбросив камень с души.       — Ты отказываешься от того, чего ещё не знаешь. А почему? Почему. Ты. Не можешь. Просто, блин, попробовать что-то ра-ди-кА-ально отличное от твоей повседневности? — и добавила. — Можешь сказать и что я просто хочу избавиться от тебя или от такой жизни.       Вздох.       — Но ты хоть попробуй проимитировать другого человека. Не только убийцу и преступника, а, там… — качнула головой, — позанимайся стиркой, научись мыть посуду, фенечки плести, вязать. Ты очень многого себя лишаешь, занимаясь только привычной ерундой.       Уши, лицо его поалели. Бен крепко сжал дрожащие кулаки. Ярость. Возмущение? Страшно, но я продолжаю наблюдать и держаться за ворот его туники. Мягкой такой, и он, сука, милый. Жаль я не видела его застенчивым и смущённым никогда. Он словно решает, как меня опять наказать. Кажется, что причина ярости не в диссонансе с его характером.       — Какая ты мерзкая, — процедил, содрав мои руки с себя. — Лучше бы рот зашил тебе! — рывком потащив за волосы. — Убью. Как и других. Бесишь.       Он швырнул меня в воду. Тина обхватила меня, и я не успела глотнуть достаточно воздуха, прежде чем закрыла глаза. Оттолкнувшись от чего-то мутного, я всплыла немного дальше берега, кашляя и судорожно хватаясь за кустики и мох. Блин-блин-блин, меня что-то тянет вниз! Что-то будто обхватывает ноги, и вниз! Лоуман злобно цокнул, усмехнувшись.       — Вот и оставайся там, — он развернулся, рассмеиваясь над ситуацией громче, с нескрываемым наслаждением, нервно. Так быстро отбрасывает чужие жизни. Вот тварь.       — А не заткнусь!       Так громко. Необычно сказала. Как бабка на рынке. А он и замолчал, оглянул через плечо.       — Плевать, — шаг вперёд.       — Трус! — о, остановился, послушный. — Так и будешь вечно скитаться и повторять одно и то же, день за днём! Как проклятый бессмертный.       — Пле-вать! — манерно вскинул палец.       — Чё, ссыкло ты малолетнее, да? Боишься нового? Гордость не позволит?! — цепляюсь за берег. — Или тебе мерзко от себя, когда представляешь себя человеком?       Не могу выбраться — одежда тяжёлая. И нечто хватает ноги, прут зацепился. Шиплю всё от боли, всё цепляется, я скольжу куда-то вниз нахрен.       — Ты мне нравишься, Бен. Сильно. Хоть ты и пиздец какой... Ублюдок. Давай просто попробуем. Я научу тебя всему, что в моих силах. Просто побудем людьми, а потом делай что хочешь. Я не буду ждать взаимности или чувств, а просто покажу, каково это.       Я прям стекаю по гладкому песку, как бы руки за землю не хватались. Вода всё ближе, хотя я голову держу, на плаву, и выше. Для него я выгляжу и звучу жалко. Ком в горле, своё тело мне не удержать больше.       — Ага, я уже знаю, что такое беспомощность. У вас, у людей. Всякую чушь несёте при смерти. Лжецы. Толку-то от тебя.       Я глянула щенячьими глазами, надеясь его разозлить. Но нет, не сработало. Закрыла глаза. Сжалась. Слизь, ноющая боль сковали тело. Нет идей. Нет идей, как заставить его «спасти» меня! Передумать!       Углерод вытеснил воздух. Сердце бешеное, виски стучат. Диафрагма сжимается. Я плююсь остатками жизни. Я держу воздух в трахее режущим комом в горле. В голове пусто, – я, блять, тону. Не плакать. Не плакать! Открою глаза – песчинки порежут.       Я схватилась за водоросли. Рука цепанулась в песок, и водоросли, будто надежда, оказалось, ни хрена не держались. Прямо как Софи. Она улыбалась нежно, как песок, даже при хрусте кости. Господи, так кричала! Я не могу! Вырывалась, царапала, а Бен вырывал её волосы, разбивал голову. Кровь. В месиво. Месиво! Она держала руку и растворялась, как водоросли. «Это не её лента, да?..» – осозналось, и тело пробило током.

Я умерла.

***

      Вдруг что-то тёплое коснулось моей головы. Тёплое? Лишь кажется. Я же точно холодная, я помню ту сырость. Голова ватная… Что..? Что случилось? Всё кружится. Не слышу.       Укол — я проснулась. Резкий свет, и из меня вырывается жгучее месиво: кровь и водоросли. Я прям харкаюсь, впиваюсь пальцами в щёки, царапаю горло, сжимаюсь от боли. Пока плачу, я понимаю, что меня кто-то держит под животом и на спине. Плечи аж задрожали от нервного смеха.       — Пхы охуел?.. — еле вытягиваю эти слова, и снова выблёвываюсь с резью.       Как же жжётся! Изжога. Адреналин в глазах. Отвратительно. Омерзительно. Больно. Я словно в отравлении. Мне так тошно и плохо. Я себя не жалею, но мне б только плакать. Навзрыд, сука. Задыхаясь. Не могу больше. Сколько шансов он мне, сволочь, даёт!       Я не чувствую большей части тела. То, что рядом, слепит зелёным, на вид мягко, размыто. Выплёвываю лёгкие — по ощущениям — но это какой-то сгусток не знаю чего. Наверно, воды просто, из желудка. Чувствую себя в совсем другом месте, хотя обстановка та же. Я прям в восхищении и огорчении, что жива, блядь. Как стало спокойно, глаза вновь закрываются — и он меня шлёпнул. Пытается разбудить меня. Вот охуел.       — Э-э-эй. Здарова, заебала меня, — близко к уху, раздражённо, знакомо.       Кажется, я снова в «беспамятстве», как когда он мне закрыл глаза ладонями у своей могилы.       — Не спать! Я долго ждать не стану. Я же «ребёнок», блядь, — прошипел он с волчьей злостью.       В голову врезал запах земли, сырости, блевотины и крови. Снова. Вновь и боль сковала виски, вернулись желчь во рту, першение в горле и жжение в лёгких. Тошнит, опять рвёт. Если бы не внимание на его голосе, то избежала бы этого.       — Класс. Вставай.       Я сжала руками землю, зажмурившись, и опустив голову в мягкую — понятно от чего — листву. Со стороны посыпались угрозы. Важности в них больше нет. Стою жопой кверху, растягивая голодные мышцы живота. Будто месячные идут, также всё сжимается, чтоб порваться нафиг изнутри. Окружение до боли резкое, все яркие фильтры мозг выкрутил на максимум, намекая, что надо стоять и ждать стихания боли. Голова кружится, я мычу от боли, поджимая руки к животу, к желудку, давя на них, словно хочу нож в себя воткнуть. В агонии не знаешь, что делать, кроме как ползти по стенке и странно двигаться, мычать, выпуская боль стонами. Я смутно слышу приказ встать. «Пошёл нахуй, мне плохо…»       — Не-ет, — сдавливаются связки, — хуйаи-и я сде-есь?.. — резко выдохнув.       Стараюсь дышать глубоко, «диафрагмой», немного, несильно, надувая живот. Самопомощь, дыхательные техники, первая ката факультета психологии. Становится легче.       — Не рада? Это чё, последние слова? — пнул меня в бок, опрокинув на спину. — Хочешь знать — зачем?       Молчу. Бросило в дрожь. От боли и жжения. Первое правило помощи — не меняй положение! — всё профукал, блин. Я задыхаюсь от рвоты, пока он с омерзением плюнул в сторону, но перевернул меня.       — Фу, блядь... — мерзостно. — И ты хочешь, чтоб я пробовал это. Вы отвратительны.       Лоуман присел на корточки, протолкнул свои руки в мою поясницу. Хотел, чтоб я выгнулась. Шея прохрустела. Он ещё на вид серьёзный. Не сулит хорошего.       — Вставай.       — Нъе маху-у.       — Выполняй.       Он подался вперёд, сдавил мои щёки. Ритмично потряс меня за них, цапаясь грязными ногтями. Потянул их всей ладонью и шлёпнул тыльной стороной по щеке снова. Какого чёрта?       — Больн-но.       — Вот — значит, можешь. Встала.       Я тяжело выдохнула, сжав ладони. Лишь от этого заметила, что секунд десять держала его за руку, настороженно смотря в глаза. Он усмехнулся. В его запястье есть слабая пульсация — может быть, его? Неловко от подобных мыслей, хотя больше стрёмно от того, что может встать в его голове. Или не в голове…       … а вдруг! Я же не знаю, что от него ждать! Как относится к нему, какой план действий составить сейчас. Я всегда реагирую по обстоятельствам: в зависимости от его настроения и действий, — а тут что-то новое, ещё и человечное. Умудрилась фыркнуть, качая головой и опуская его руку. Он подался вперёд… Чёрт!       Мокро, прохладно. Я дрожу, слышу шуршание. Руки коснулись шершавой ткани, пока я жмурюсь, жду удара. «Чё?..» — он гладит мою голову? «Ни хрена себе!» — распахнула глаза от неожиданности, увидела его злое лицо, и он впился в волосы пальцами.       — Хва-атит, ф-ф… — даже это он делает больно.       Подался коленом в рану, заставив меня снова вышипеть из себя боль стоном. После я сделала глубокий вздох, дрожащий, но расслабляющий. Я решила отомстить ему, показать, каково мне, разозлить, и впилась в его шею ногтями.       — Тч! Взаимно, — толкнул в дерево.       Стал отряхиваться. Особенно там, где я его коснулась. При ударе о кору почувствовала гематому на затылке. Вспомнила про поле, упоминание им человека с битой. Кому и зачем это надо было? Считать ли поступок Лоумана «спасением»?       Выдох, сейчас не до этого. Он передо мной, не надо тратить время. Осмотрелась, провела «чувственную инспекцию». Пока он внимательно наблюдает за моими потугами.       Мне чуть легче, чем до утопления, но лучше бы в скорую отправиться да побыстрее. Он наверняка это понимает, но не исправиться, конечно. Да и о каком «исправлении» может идти речь, когда дело касается хрен пойми кого, рождённого неизвестно как, с частью не совсем своих воспоминаний? Это как пустого NPC в реальность закинуть и оставить одного.       Зачем он только даёт мне надежду. Ещё и обнял. Сволочь… он это умеет. Поэтому...       — Ты лжетц… — ох, уже проще говорить. Вкус желчи и першение в горле сбивают. — Значит, ты как чхеловек.       — Ну типа. Проверю.       Рычанием избавилась от щекотливости в горле и начала взбираться по дереву, вставать на ноги, оставляя немного крови. Приказ есть приказ, лучше так. Он попытался, вновь удивил меня своими решениями, личностью.

Надеюсь, я буду ему полезна.