Рубин

«Я влюбился в тебя». Гидеон сказал это очень серьезно и смотрел при этом мне прямо в глаза. А я смотрел в его глаза и ведь верил каждому его слову! Это был первый раз в моей жизни, когда у меня были любовные переживания. Я имею в виду, настоящие любовные переживания. Тот вариант, когда по-настоящему больно. Всё остальное стало далеким фоном. Даже выживание стало второстепенным делом. Положа руку на сердце: мысль о смерти в настоящий момент не была так уж неприятна. Вдруг холодное дуновение коснулось меня. — Ксемериус? Это ты? — спросил я негромко, нащупывая выключатель. — Не хочешь заняться чем-то полезным? Например, поискать сокровище? Вероятно, самым полезным было бы поспать, но у меня, к сожалению, сна не было ни в одном глазу. — Если хочешь, можем начать искать. — Эх, было бы проще, если бы мы знали, что мы ищем. — Ксемериус почесал задней лапой подбородок. — В принципе это может быть что угодно: чучело крокодила во флигеле, бутылка скотча за книгами в библиотеке, пачка писем в секретном отделении секретера бабушки Мэдди, коробка, заделанная в пустую полость в стене… — Коробка в стене? — перебил я его. Ксемериус кивнул. — О, мне кажется, ты разбудил своего брата. Я резко обернулся. Мой брат Ник стоял в дверях своей комнаты и двумя руками пытался пригладить свои растрепанные рыжие волосы. — Сейчас середина ночи, — прошептал я. — Иди спать, Ник. Ник нерешительно посмотрел на меня, и я буквально видел, что с каждой секундой он все больше и больше просыпался. — Что там с коробкой в стене? — Я… я хотел поискать, но я думаю, что будет лучше подождать, пока станет светло. — Глупости! — сказал Ксемериус. — Я вижу в темноте. Кроме того, не очень удобно обыскивать дом, когда все не спят. Разве что ты хочешь, чтобы еще больше людей в этом поучаствовало. — У меня есть фонарик, — сказал Ник. — А что в этой коробке? — Я точно не знаю. — Я коротко задумался. — Может быть, что-то от дедушки. — О, — сказал Ник заинтересованно. — И где приблизительно спрятана эта коробка? Я вопросительно посмотрел на Ксемериуса. — Я видел ее со стороны потайного хода за толстым мужиком с бакенбардами на коне, — сказал Ксемериус. — Но кто прячет тайны… э-э-э… сокровища в скучном сундуке? Крокодил звучит более многообещающе. — Мы сначала посмотрим в коробке. Полость в стене — звучит довольно неплохо. — Ску-у-у-у-учно! — завопил Ксемериус. — Коробка стоит в секретом проходе за портретом прапрапрадедушки Хью, — объяснил я Нику. — Но… — Я только возьму фонарик! — Он тут же развернулся. Я вздохнул. — Что ты опять вздыхаешь? — Ксемериус закатил глаза. — Его присутствие вовсе не помешает. — Ты с призраком разговаривал? — Ник снова был рядом, выключил свет в коридоре и вместо него включил свой фонарик. Я кивнул. Ник никогда не сомневался, что я могу видеть призраков, скорее наоборот. Уже в четыре года (мне было восемь) он защищал меня изо всех сил, если кто-то не верил мне. Тетя Гленда, например. — Он симпатичный? — шепнул Ник. Конус света от его фонарика танцевал по ступенькам. — Кто? — Ну, призрак! — Ничего так, — пробормотал я правдиво. — А как он выглядит? — Очень мило. Но он думает, что он страшно опасный! Пока мы на цыпочках спускались на второй этаж, на котором жили тетя Гленда и Шарлотта, я описал Ксемериуса так хорошо, как мог. — Кла-а-а-асс! — зашептал Ник. — Невидимое домашнее животное! Тебе можно только позавидовать! — Домашнее животное! Не вздумай сказать такое в присутствии Ксемериуса. — А что спрятал дедушка? — Понятия не имею. Может, какую-то книгу, в которой он мне всё объясняет. Или хотя бы письмо. Дедушка был Великим мастером Хранителей. Он знал всё обо мне и об этой ерунде со временем, а еще он знал, что не Шарлотта унаследовала тот самый ген. Потому что я собственной персоной встретил его в прошлом и всё ему рассказал. — Тебе хорошо, — шепотом сказал Ник и, почти стыдясь, добавил: — Честно говоря, я почти не помню его. Я только помню, что у него всегда было хорошее настроение и что он был совсем нестрогим — полная противоположность по сравнению с леди Аристой. А еще у него всегда были карамельки, и от него пахло чем-то специфическим. — Трубочным табаком. Осторожно! Я едва успел удержать Ника. Мы уже спустились со второго этажа, но по пути на первый нужно было пройти еще пару противных ступенек, которые кошмарно скрипели. Тайные ночные походы в кухню в течение многих лет явно оказали на меня учебный эффект. Мы обошли опасные места и добрались до портрета прапрапрадедушки Хью. — Окей. Ну что, начнем. Ник посветил нашему предку в лицо. — Ужасно, что он назвал свою лошадь Толстая Анни! Она худенькая, а он сам выглядит как откормленный боров с бородой! — Да, я тоже так считаю. Как положено, со скрипом картина подалась вперед и открыла проход к нескольким ступеням между стенами, которые через полтора метра заканчивались перед следующей дверью. — И где же коробка, Ксемериус? — спросил я. — Слева. Между стенами. Ник уже спустился по ступенькам и светил фонариком на стену. — Я ничего не вижу. — Потому что коробка стоит за камнями. В пустой полости, пустая ты голова! — сказал Ксемериус. — Она стоит в пустом пространстве за камнями, — сообщил я Нику. — Но ни один из них не выглядит расшатанным. Мой маленький брат присел на корточки и попробовал надавить на стену в разных местах. Ник поднялся и ударил пару раз ногой по стене. — Не-е-е-ет, тут ничего нельзя сделать. — Тс-с-с-с! Перестань, это очень громко. — И как мы должны добраться до коробки? Ответ «С помощью молотка и зубила» был очевидным. Только сказал это не Ксемериус, а мистер Бернхард. Я застыл от страха. Мистер Бернхард стоял от меня всего в каком-то метре. В полутьме было видно, как блестели его «совиные» очки в позолоченной оправе. И его зубы. Могло так быть, что он улыбался? К сожалению, я был не в силах произнести что-то другое кроме: «Ч-ч-ч-что?» — Молоток и зубило были бы правильным выбором, — повторил мистер Бернхард абсолютно спокойно. — Но я предлагаю отложить это мероприятие на некоторое время. Хотя бы для того, чтобы не мешать ночному покою остальных жителей. О, с нами мастер Ник. — Он смотрел в свет фонарика не моргая. — Босиком! Вы можете простудиться. — Он сам был в шлепанцах и элегантном халате с вышитой монограммой. В. Б. (Вальтер? Вилли? Виганд? Для меня мистер Бернхард всегда был человеком без имени). — А откуда вы знаете, что мы ищем коробку? — спросил Ник. Он говорил уверенным тоном, но по широко раскрытым глазам я видел, что он так же испуган и смущен, как и я. Мистер Бернхард поправил очки. — Ну, вероятно, потому что я эту коробку собственноручно туда замуровал. Речь идет о сундуке, с драгоценной резной инкрустацией, сделанном в начале восемнадцатого века, который принадлежал вашему дедушке. — И что внутри? — спросил я, наконец-то снова обретя способность говорить. Мистер Бернхард посмотрел на меня с осуждением. — Разумеется, я был не вправе задавать такие вопросы. Я спрятал здесь сундук исключительно по распоряжению вашего деда. — Так я и поверил, — сказал Ксемериус ворчливо. — Само собой разумеется, я с удовольствием помогу вам достать сундук, — продолжал мистер Бернхард. — Предпочтительно сегодня вечером, когда ваши бабушка и тетя пойдут на собрание женского Ротари-клуба. Поэтому я бы предложил сейчас всем отправиться в кровать, ведь у вас сегодня еще школа. Что же, черт побери, может там лежать, если дедушка замуровал ее в собственном доме? — А почему вы хотите нам помочь? — спросил Ник, опередив крутившийся у меня на языке вопрос, сформулировав его довольно грубо. — Потому что я умею хорошо управляться с молотком и зубилом, — ответил мистер Бернхард. И еще тише добавил: — И потому что, к огромному сожалению, ваш дедушка не имеет возможности лично помочь Кристоферу. Внезапно у меня опять перехватило горло. — Спасибо, — пробормотал я. — Рано пока радоваться. Ключ к сундуку… утерян. Мистер Бернхард вздохнул. — Это значит, вы ничего не расскажете нашей маме и леди Аристе? — Не расскажу, если вы сейчас же отправитесь в постель. Я опять увидел, как в полутьме блеснули его зубы, прежде чем он повернулся и пошел наверх по лестнице. — Спокойной ночи. Попробуйте немного поспать. — Спокойной ночи, мистер Бернхард, — пробормотали Ник и я. — Старый негодяй, — сказал Ксемериус. — Так и знай, я теперь с тебя глаз не спущу! Я оглянулся. Большинство учеников спешили покинуть школу, так что немногие бы удивились, увидев меня разговаривающим с нишей. — Привет, Джеймс! — Добрый день, мистер Кристофер. — Как всегда, на нем был сюртук в цветочек, штаны до колена и кремовые чулки. Самым неприятным в его внешности был парик с локонами, слой пудры на лице и приклеенные «мушки», которые он по не совсем понятной причине называл «заплаточки для красоты». Без всей этой ерунды и в нормальной одежде Джеймс отлично бы выглядел. Но в скором времени меня ждет тот же прикид. — Где ты был всю первую половину дня, Джеймс? Мы же договорились встретиться на второй перемене, ты забыл? Джеймс покачал головой. — Я ненавижу эту лихорадку. И не люблю этот сон — здесь всё так уродливо! — Недовольно он смерил взглядом меня, а потом Лесли, причем его взгляд особенно долго задержался на ее юбке.— Ах, если бы моя матушка знала, как одеты персоны в моем окружении, она пришла бы в ужас! Я сам в ужасе. Никогда в жизни я не поверил бы, что моя фантазия может так дегенерировать! Похоже, у Джеймса был сегодня особенно плохой день. Удачно, что Ксемериус предпочел остаться дома. Чтобы следить за мистером Бернхардом и сокровищем, как он заявил. Я же предполагаю, что он хотел опять через плечо бабушки Мэдди почитать романчик, видимо, он ему очень понравился. — Дегенерировать! Какой милый комплимент, Джеймс, — сказал я мягко. — Недавно доктор Бэрроу пустил мне кровь, и я даже сумел сделать пару глотков, — продолжал он. — Я надеялся, что на этот раз мне приснится что-то другое, но… что ж… я снова здесь. — И это очень хорошо, — сказал я тепло. — Мне бы тебя очень не хватало. Джеймс сумел улыбнуться. — Ну, я бы солгал, если бы заявил, что вы тоже не нашли места в моем сердце. Ну что, продолжим занятия по умению себя вести? — К сожалению, сейчас у нас нет времени. Но завтра продолжим, хорошо? — На лестнице я обернулся еще раз. — Ах, Джеймс! В 1782 году, в сентябре, как звали твоего любимого коня? — В прошлом году в сентябре? — спросил Джеймс. — Гектор, конечно. Он всегда будет моим любимым конем. Самый замечательный чалый, которого только можно себе представить. — А какое твое самое любимое блюдо? — Что это за вопросы? В настоящий момент у меня вообще нет аппетита. — Ну ладно, это терпит до завтра. До свидания, Джеймс. Взял Лесли под руку. — Клубника! — крикнул Джеймс нам вослед. — Клубнику я люблю больше всего. — Что это было? — захотела узнать Лесли, когда мы спускались. — Если я встречу Джеймса на балу, хочу предупредить его, чтобы он не заразился оспой, — объяснил я. — Ему как раз исполнился двадцать один год. Он слишком молод для смерти, ты так не думаешь? — Я только спрашиваю себя, нужно ли вмешиваться в такие события, — сказала Лесли. — Ну ты в курсе: судьба, предназначение и все такое. — Но по какой-то причине он же здесь остался как призрак. Может, это мое предназначение — помочь ему. — Скажи-ка еще раз, зачем ты идешь на этот бал? — спросила Лесли. Я пожал плечами. — Якобы граф Сен-Жермен так распорядился. Чтобы лучше узнать меня или что-то в этом роде. Лесли подняла бровь. — Или что-то в этом роде… Я вздохнул. — Как бы то ни было. Бал состоится в сентябре 1782 года, а Джеймс заболел только в 1783 году. Если мне удастся его предупредить, он мог бы, например, когда начнется эпидемия, поехать в деревню. Или хотя бы избегать этого лорда Как-его-там. Чего ты ухмыляешься? — Ты собираешься ему сказать, что прибыл из будущего и знаешь, что он скоро заразится оспой? И в доказательство сообщишь ему имя его любимого коня? — Э-э-э… ну я еще не до конца продумал план. — Лучше сделай ему прививку, — сказала Лесли и открыла дверь, ведущую в школьный двор. — Но это будет, наверное, непросто. — Да уж. Но что сейчас у нас просто? — сказал я и застонал. — О, черт! Возле лимузина, который, как всегда, должен был меня отвезти в штаб-квартиру Хранителей, стояла Шарлотта. И это могло означать только одно: меня снова будут истязать менуэтами, поклонами и осадой Гибралтара. Очень полезные знания для бала в 1782 году, как считают Хранители. Как ни странно, но сегодня меня это не слишком пугало. Наверное, потому что я с нетерпением ожидал, как пройдет встреча с Гидеоном. Лесли сузила глаза: — А что это за мужичок рядом с Шарлоттой? — Она показала на рыжего мистера Марли. Он стоял возле Шарлотты, втянув голову в плечи. Я объяснил Лесли, кто это. — Мне кажется, он боится Шарлотту, — добавил я, — но одновременно восхищается ею. Шарлотта заметила нас и нетерпеливо махнула рукой. — Во всяком случае, что касается цвета волос, они отлично подходят друг другу, — сказала Лесли и обняла меня. — Удачи тебе! Думай о том, о чем мы говорили. И будь осторожен. — До вечера! — Ах, Крис, еще кое-что! Не облегчай Гидеону задачу, хорошо? На ступеньках ко входу штаб-квартиры Хранителей на солнышке сидел Гидеон. Черт! Заметив нас, Гидеон поднялся и отряхнул пыль с джинс. При приближении я увидел с некоторым удовлетворением, что Гидеон тоже прикусил губу и вообще выглядел очень нервничающим. И хотя он был небрит, а его темные волосы выглядели так, как будто он максимум пару раз провел по ним пальцами, вместо того чтобы расчесаться, я был снова покорен его внешностью. Нерешительно я остановился внизу лестницы, и мы пару секунд просто смотрели друг другу в глаза. Потом он скользнул взглядом к фасаду дома напротив и поздоровался обыкновенным «Привет!». Шарлотта тут же поднялась по ступенькам. Она обняла Гидеона за шею и поцеловала его в щеку. — Эй, привет! — сказала она. Нужно признать, что это было намного элегантней, чем стоять как вкопанный и глупо таращиться. Мистер Марли, похоже, решил, что мое поведение вызвано приступом слабости, потому что он спросил: — Может быть, я должен забрать у вас сумку, мистер? — Нет, спасибо, все в порядке. Я заставил себя сдвинуться с места, поправил съехавшую с плеча сумку и стал подниматься. Шел я по ступеням с воодушевлением улитки. Наверное, мы с Лесли просто смотрели слишком много романтичных фильмов. Но тут Гидеон отодвинул от себя Шарлотту и схватил мою руку. — Могу я коротко поговорить с тобой, Крис? — спросил он. От облегчения у меня почти подогнулись колени. — Конечно. Мистер Марли нервно переступал с одной ноги на другую. — Мы уже немного опаздываем, — пробормотал он, а его уши горели огнем. — Он прав, — прощебетала Шарлотта. — У Криса перед элапсацией еще занятия, а ты знаешь, каким становится Джордано, если его заставляют ждать. Я понятия не имею, как ей это удалось, но ее переливчатый смех звучал по-настоящему искренне. — Ты идешь, Крис? — Он придет через десять минут, — сказал Гидеон. — А нельзя это отложить? Джордано… — Я сказал, через десять минут! — Тон Гидеона почти граничил с невежливостью, и мистер Марли выглядел испуганным. Я, предположительно, тоже. Шарлотта пожала плечами. — Как хочешь, — сказала она, гордо вскинула голову и поспешила уйти. Она это умела очень хорошо. За ней поспешил мистер Марли. Когда они оба исчезли в коридоре, казалось, Гидеон забыл, что он хотел сказать. Он снова уставился на дурацкий фасад дома напротив и потер ладонью затылок, как будто хотел снять напряжение. Наконец мы оба набрали воздух. — Как твоя рука? — спросил я, и в тот же момент Гидеон спросил: — Как ты? — И мы оба ухмыльнулись. — С моей рукой все отлично. Наконец-то он снова смотрел на меня. О боже! Эти глаза! Я порадовался, что Марли с Шарлоттой ушли. — Кристофер, мне бесконечно жаль. Я повел себя совершенно… безответственно. Ты этого не заслужил. — Он выглядел таким несчастным, что я едва мог это выдержать. — Вчера вечером я, наверное, сто раз пытался дозвониться до тебя по мобильному, но постоянно было занято. Лесли сказала, что я не должен облегчать ему задачу. Так что я ожидающе поднял бровь. — Я не хотел сделать тебе больно, пожалуйста, поверь мне, — сказал он, и его голос был хриплым от серьезности. — Ты вчера вечером выглядел так грустно и разочарованно. — Ты обманул меня, — сказал я тихо. —  … думать о том, что с твоей стороны все было притворством... — Я неловко замолчал. Он выглядел еще более сокрушенно, если такое вообще было возможно. — Я обещаю, что это больше не повторится. Что он имел в виду? Я глупо проморгался. Что он только что сказал? — Ну, теперь-то, когда я в курсе, это бы уже не сработало, — сказал я. — Между нами: план все равно был идиотским. На влюбленных легче влиять, чем на других? Как раз наоборот! Влюбленные — безумны. — Но ради любви человек способен на то, что он в другое время никогда бы не сделал. — Гидеон поднял руку, как будто собирался погладить меня по щеке, но снова ее опустил. — Когда любишь, другой становится важнее, чем ты сам. — Если бы я не знал его лучше, можно было бы подумать, что он вот-вот заплачет. — Влюбленный человек жертвует… — вот что, наверное, имел в виду граф. — А я думаю, что наш граф не имеет ни малейшего понятия, — сказал я небрежно. — Если хочешь знать мое мнение: любовь — это не его специальность, и его знания просто… плачевны! А сейчас поцелуй меня, я хочу знать, колючая ли у тебя щетина. Улыбка осветила лицо Гидеона. — Может быть, ты и прав, — сказал он и перевел дыхание, будто у него упал с души огромный камень. — Во всяком случае, я очень рад, что мы все выяснили. Мы же навсегда останемся близкими друзьями, да? Что?! — Близкими друзьями? — повторил я, и внезапно у меня пересохло во рту. — Близкими друзьями, которые знают, что могу доверять друг другу и положиться друг на друга, — сказал Гидеон. — Очень важно, чтобы ты мне доверял. Прошла одна секунда, потом другая, и у меня в голове забрезжило, что в этом разговоре каждый из нас свернул в свою сторону. Это означало, что он в меня не влюбился. Это означало, что Лесли и я смотрели слишком много романтичных фильмов. — Сначала ты целуешь меня и заявляешь, что влюбился, а потом ты говоришь, извини? Как можно быть таким гадким и хотеть, чтобы я тебе доверял? Сейчас и Гидеон понял, что мы говорили мимо друг друга. Улыбка исчезла с его лица. — Крис… — Хочешь что-то услышать? Я жалею, что влюбился в тебя! Ты… — Крис! — Гидеон попытался взять меня за руку. — О черт! Мне очень жаль. Я только не хотел… прошу тебя! Прошу — что? Я был в ярости. Он что не замечает, что делает все еще хуже? — Крис, послушай. Нас ждут опасные времена, и очень важно, чтобы мы держались вместе, ты и я! Я… ты мне правда очень нравишься, и я хочу, чтобы мы... Нет, он не скажет это еще раз! Не эту затасканную фразу! Но именно ее он и сказал. — …остались друзьями. Неужели ты не понимаешь? Только если мы можем доверять друг другу… Я вырвался из его рук. — Как будто я хочу иметь в друзьях такого, как ты! — Сейчас мой голос вернулся и был громким, так что с крыши взлетели голуби. — Ты понятия не имеешь, что значит дружба! И внезапно все стало просто. Я порывисто повернулся и ушел от него прочь. «Давай останемся друзьями» — это выражение было хуже некуда. — Наверняка каждый раз умирает какая-то фея, когда где-то на этой планете кто-то произносит эту фразу, — сказал я. Я закрылся в туалетной кабинке с мобильником и изо всех сил старалась не кричать, хотя мне — спустя даже полчаса после нашего разговора с Гидеоном — этого все еще хотелось. — Он сказал, что хочет, чтобы вы были друзьями, — поправила меня Лесли, которая, как всегда, запомнила каждое слово. — Это то же самое, — сказал я. — Нет. То есть, может быть. — Лесли вздохнула. — Я не понимаю. — О, черт! Я обещал мистеру Джорджу вернуться через минуту. Если мистер Джордж и удивлялся, где это я так долго был, по нему ничего нельзя было заметить. — Все в порядке? — осведомился он дружелюбно. Он ждал меня перед Старой трапезной. — Все отлично. Мистер Джордж подал мне руку. — Идем, мой храбрый мальчик, — сказал он. — Я уже сказал внизу, что мы сейчас начнем элапсацию. Я удивленно посмотрел на него. — А что насчет Джордано и колониальной политики восемнадцатого века? Мистер Джордж слегка улыбнулся. — Ну, скажем так. Я использовал небольшую паузу, пока ты был в туалетной комнате, чтобы объяснить мистеру Джордано, что сегодня, к сожалению, у тебя не будет времени для занятий. Добрый, верный мистер Джордж! Он был единственным среди Хранителей, которому я, кажется, не был совершенно безразличен. — Хронограф ждет. Я охотно взял его под руку. Чтобы добраться до подвалов, мы с мистером Джорджем шли через штаб-квартиру Хранителей. — Если тебе захочется кому-нибудь выговориться по поводу Гидеона… я умею хорошо слушать, — сказал мистер Джордж. — По поводу Гидеона? — повторил я медленно, будто соображая, кто это вообще такой. — Со мной и Гидеоном все в порядке. — Черт! В самом лучшем порядке. — Мы — друзья! Просто друзья. К сожалению слово «друзья» не захотело легко произнестись, я проскрипел его зубами. — Мне когда-то тоже было восемнадцать, Кристофер. — Маленькие глаза мистера Джорджа прямодушно смотрели на меня. — И я обещаю не говорить, что я тебя предупреждал. Хотя я тебя предупреждал… — Я уверен, вы были замечательным парнем в восемнадцать лет. Трудно себе представить, что мистер Джордж искусно ухаживал за кем-либо, с поцелуями и нежными словечками. «Тебе достаточно просто быть в той же комнате, и мне уже хочется дотронуться до тебя, поцеловать…» Мистер Джордж долго смотрел на меня сбоку, но в конечном итоге ограничился тем, что сжал мне руку и вздохнул. Когда мы дошли до первой лестницы, спускающейся в подвалы, я заметил, что мистер Джордж кое-что забыл. — А вы не хотите завязать мне глаза? — Мне кажется, сегодня мы можем этого не делать, — сказал мистер Джордж. — Рядом же нет никого, кто мог бы это запретить, не так ли? Я ошарашенно смотрел на него. Обычно весь путь я проделывал с черным повязкой на глазах. — Кстати, мадам Россини просила передать, что она все-таки выбрала другой цвет для твоего костюма. К сожалению, я забыл, какой именно, но я уверен, ты будешь выглядеть в нем волшебно. — Мистер Джордж хихикнул. — Несмотря на то, что Джордано утверждал в самых мрачных тонах, что ты в восемнадцатом веке будешь совершать одну оплошность за другой. Мое сердце подпрыгнуло в груди. На этот бал я должен буду идти с Гидеоном, а я не мог себе представить, что уже завтра могу быть в состоянии танцевать менуэт, без того чтобы раздолбать все кругом. Например, чью-то ногу. — К чему эта спешка? — спросил я. — Почему бал обязательно должен состояться завтра вечером? Почему мы не можем подождать еще пару недель? В конечном итоге бал в любом случае состоится в конкретный день 1782 года, неважно, из какого времени мы на него прибудем, или не так? — Граф Сен-Жермен точно распорядился, сколько времени в настоящем должно пройти между вашими двумя визитами к нему, — сказал мистер Джордж и пропустил меня вперед на винтовую лестницу. — Но почему граф так распорядился? И почему Хранители так строго выполняют эти распоряжения? Мистер Джордж не ответил. Он лишь тяжело вздохнул. — Я думаю, что, если мы отложим всё на пару недель, граф даже не заметит, или заметит? — спросил я. — Он же сидит в 1782 году и для него время не идет медленней. А я мог бы выучить всю эту ерунду с менуэтом. — Насчет Гидеона я решил не распространяться. — Тогда никто не стал бы меня ругать и не должен был бы бояться, что я ужасно опозорюсь на балу. Так что же? Почему граф хочет, чтобы я на этот бал попал обязательно в моем завтрашнем дне? — Да, почему? — пробормотал мистер Джордж. — Похоже, что он тебя боится. И того, что ты можешь выяснить, если у тебя будет больше времени. Мы почти дошли до старой алхимической лаборатории. Если я не ошибался, она была уже за следующим поворотом. Поэтому я замедлил шаг. — Меня боится? Этот тип душил меня, не дотрагиваясь руками! — Он тебя душил? Не дотрагиваясь руками? Мистер Джордж остановился и уставился на меня, явно в шоке. — Господи боже мой, Кристофер, почему ты не рассказал об этом? — А вы бы мне поверили? Мистер Джордж потер ладонью лысину и только открыл рот, чтобы что-то сказать, как мы услышали приближающиеся шаги и звук тяжелой захлопывающейся двери. Мистер Джордж выглядел слишком шокировано для этой ситуации, он потащил меня за поворот, откуда слышался звук и быстро достал из кармана черную полоску. Это был сам Фальк де Виллер. Он улыбнулся, увидев нас. — О, вот вы где. Бедный Марли уже несколько раз звонил по внутреннему телефону, пытаясь выяснить, куда вы делись, а я решил сам посмотреть. Я моргнул и потер глаза, как будто мистер Джордж только что снял повязку с моих глаз. — Ну, видите, Марли, никто не потерялся, — сказал он радостным тоном мистеру Марли, который сидел в комнате на стуле, а сейчас мгновенно подскочил и стал мять пальцы. — Если наш Рубин хочет успеть к ужину, мы должны его немедленно отослать в прошлое. Какой год выберем, Кристофер? Как мы договаривались с Лесли, я максимально безразлично сказал: — Мне все равно. В прошлый раз в 1956 году — это же был 1956 год, да? — в подвале не было крыс и было более-менее уютно. — О том, что я в бескрысином уюте тайно встречался с дедушкой, я, разумеется, умолчал. — Я мог бы там спокойно поучить французские слова. — Без проблем, — сказал мистер Джордж. Он открыл толстый журнал. — Так-так… это было 24 июля 1956 года, — сказал мистер Джордж. — Ты был там все время после обеда и в 18.30 прыгнул обратно. — 18.30, значит, нам бы подошло, — сказал я и скрестил пальцы, чтобы наш план сработал. Если я сумею прыгнуть точно в то время, в которое я тогда покинул комнату, мой дедушка еще будет там, и мне не придется тратить время на его поиски. — Я думаю, нам лучше выбрать 18.31, — сказал мистер Джордж. — Не хватало еще столкнуться там самим с собой. Я прижал свою школьную сумку одной рукой к груди, а свободную руку протянул мистеру Джорджу. Я закрыл глаза, отдавшись сильному головокружению. Стало темнее, комната теперь освещалась единственной лампочкой. В ее свете, всего в метре от меня, стоял мой дедушка Лукас и удивленно таращился на меня. — Т… Ты… Оно что, не сработало? — вскрикнул он испуганно. В 1956 году ему было тридцать два года, и он не очень был похож на того восьмидесятилетнего, которого я знал в детстве. — Ты исчез там впереди, а тут снова появился. — Да, — сказал я гордо и подавил порыв, броситься ему на шею. Как и в другие наши встречи у меня тут же появился комок в горле, как только я его увидел. — Для тебя, думаю, прошла минута, для меня прошло несколько дней, за которые много всего произошло. Лукас ухмыльнулся. — Ты просто опять… ну, это очень умный ход, внучек. — А то! — Да, но у меня, таким образом, не было времени, чтобы поразмыслить, что нам делать дальше. Я только начал приходить в себя после твоего визита и пытался разобраться… — Он осмотрел меня, наклонив вбок голову. — Точно, ты выглядишь иначе, чем раньше. Ты выглядишь похудевшим. — Спасибо, — сказал я. — Это не было комплиментом. Ты выглядишь так, будто не очень хорошо себя чувствуешь. — Он подошел еще на шаг ближе и испытующе посмотрел на меня. — Всё в порядке? — мягко спросил он. «В полном порядке», — хотел я сказать, но к собственному ужасу сорвался. — В полном порядке, — всхлипывал я. — Ой-ой-ой, — сказал Лукас и неловко похлопал меня по спине. — Так плохо? Несколько минут я был способен только на то, чтобы дать волю слезам. А я-то думал, что полностью владею собой. Злость казалась мне подходящей реакцией на поведение Гидеона — мужественной и взрослой. — Друзьями! — сорваным голосом проговорил я наконец, поскольку дедушка имел право на объяснения с моей стороны. — Он хочет, чтобы мы были друзьями. И чтобы я ему доверял. Лукас перестал похлопывать меня по спине и непонимающе нахмурил лоб. — И это ужасно, потому что…? — Потому что он только вчера сказал, что любит меня! Лукас выглядел еще менее понимающим, если такое было возможно. — Но это не кажется мне самым плохим фундаментом для дружбы. У меня моментально высохли слезы. — Дедушка! Ну не будь же таким непонятливым! — прошептал я. — Сначала он меня поцеловал, потом я выяснил, что это все было лишь манипуляцией, а потом он выдает Давай-останемся-друзьями-заявление! — О! Понимаю. Какой… э-э-э… негодяй! — Лукас выглядел все еще не полностью убежденным. — Прости пожалуйста, но мы же говорим не о том юноше де Виллере, номер одиннадцать, Бриллиант? — Нет, — сказал я. — Мы говорим как раз о нем. Дедушка застонал. — Ты подумай! Как будто вся история и так недостаточно запутана! — Он бросил мне носовой платок, не бумажный, а из ткани, забрал у меня школьную сумку и энергично сказал: — Сколько у нас есть времени? Еще через час мы сидели в бюро Лукаса, и головы наши почти дымились. Перед нами лежала куча записочек, на которых, в основном, были года, кружки, стрелки и вопросительные знаки. — Слишком мало информации, слишком мало времени, — повторял то и дело Лукас. Он метался, как тигр в клетке, и рвал на себе волосы. Постепенно они полностью растрепались. — Что может быть спрятано в этом сундуке? — Может быть, хронограф, который Люси и Пол в конце концов передали тебе через леди Тилни? — сказал я. — Хронограф! Внучек, ты — гений! Лукас обогнул стол и обнял меня. — Я гений? — повторил я, пока дедушка, в свою очередь, исполнял танец победы. — Да! — Это абсолютно логично! Не имеет значения, в какое время Люси и Пол его утащили, каким-то образом он вернулся ко мне — и я его спрятал. Для тебя! В моем собственном доме. Не очень оригинально, зато логично! Восторженность на лице Лукаса сменилась складками на лбу. — Это, естественно, открывает совершенно новые возможности. Теперь нам нужно только… хорошо подумать. — Он снова бросил взгляд на настенные часы. — Нам нужно больше времени. Проклятье! Он снова схватился за волосы. — В первую очередь мы должны внести твою кровь в хронограф. Без чужой помощи в 2011 году тебе не обойтись, один ты не сможешь. Потом я должен тебе объяснить, как функционирует хронограф. — Снова лихорадочный взгляд на часы. — Мы разве не можем сами взять у меня кровь? Лукас смотрел на меня недоумевающе. — Н-ну… меня многому научили, но со шприцами управляться я не умею. Если честно, я вообще не могу видеть кровь. Мне тут же становится нехорошо… — Я сам могу взять у себя кровь, — сказал я. — Неужели? — В его глазах было изумление. — Вас учат обходиться со шприцами в школе? — Нет, дедушка, этому нас не учат, — сказал я нетерпеливо. — Но мы знаем, что, если порезался ножом, течет кровь. У тебя есть нож? Лукас колебался. — Н-ну… мне не кажется это хорошей идеей. Хорошо, идем. Мой молодой дедушка нагнулся над хронографом и проворчал: — Смотри внимательно. С помощью этих десяти шестеренок выставляется год. И перед тем, как ты спросишь, зачем так много, скажу, что год задается римскими цифрами — я надеюсь, ты владеешь ими. — Думаю, да. — Я достал из сумки блокнот и карандаш. Я ни за что не запомнил бы всё это, если не запишу. Я закатал рукава. — Я только не знаю, где лучше всего сделать надрез. Рану на руке тут же заметят, когда я вернусь. Кроме того, из пальца можно получить максимум пару капель крови. — Если только не отрезать себе кончик пальца, — сказал Лукас и его передернуло. — Кровь течет как из резаной свиньи, я когда-то попробовал… — Я думаю, надо взять предплечье. Готов? Было как-то смешно, что Лукас боялся больше чем я. Он тяжело сглотнул и сжал разрисованную цветочками чашку, куда должна была стекать кровь. — Разве там не проходит аорта? О господи, меня не держат ноги. Ты еще истечешь кровью здесь, в 1956 году — из-за легкомысленности твоего деда. — Это толстая артерия, и ее нужно разрезать вдоль, если хочешь истечь кровью. — Господи спаси и помилуй! — воскликнул Лукас. — Режет кожу, как масло, — сказал я под впечатлением. — Отложи его, — потребовал Лукас, который выглядел так, будто его прямо сейчас стошнит. — Черт побери, ты очень смелый, настоящий Монтроуз. Я хихикнул. — Да, это у меня наверняка от тебя. Улыбка у Лукаса получилась кривой. — Неужели совсем не больно? — Конечно, больно, — сказал я и покосился на чашку. — Уже хватит? — Да, этого должно хватить. — Лукас подавил рвотный позыв. Во внутренностях хронографа начали двигаться сразу несколько шестеренок, послышались щелчки, стук и жужжание, казалось, воздух потеплел. Рубин коротко вспыхнул, потом шестеренки остановились, и все стало, как раньше. — Жутко, правда? Я кивнул. — Значит ли это, что в этом хронографе теперь есть кровь всех путешественников во времени, кроме Гидеона? И что произойдет, если и его кровь будет внесена в хронограф? Я сложил несколько раз носовой платок Лукаса и прижал его к ране. — Даже если не учитывать, что никто этого точно не знает, эта информация строго конфиденциальна, — сказал Лукас. Постепенно краска возвращалась на его лицо. — Точно известно, что таким способом заканчивается некий процесс внутри хронографа и что-то упадет в этот ящичек. В предсказаниях речь идет об эссенции под двенадцатиконечной звездой или даже о Камне мудрости. — Это и есть вся тайна? — спросил я разочарованно. — Опять расплывчато и запутанно. — Ну, если взять все указания, то можно получить весьма конкретный результат. Вылечит любую заразу и немощь, обещание сбудется под двенадцатиконечной звездой — правильно примененная, это субстанция должна быть в силе вылечить все болезни человечества. Это звучало уже намного лучше. — Это окупило бы все усилия, — пробормотал я, имея в виду секретность, граничащую с сумасшествием, принятую у Хранителей и их сложные правила и ритуалы. Такое чудотворное лекарство можно было и подождать пару сотен лет. — Люси же и Пол сомневаются, что Камень мудрости — это действительно то, во что мы должны верить, — сказал Лукас. — Они говорят, тот, кто в состоянии убить своего прапрапрадеда, не обязательно имеет своей целью благополучие всего человечества. — Он прочистил горло. — Кровь больше не идет? — Еще немного, но уже меньше. — Я поднял руку вверх, чтобы ускорить процесс. — И что мы теперь будем делать? Может, я попробую эту штуку? Дедушка нахмурился. — А можно ли встретить леди Тилни? Одну? — У меня снова было озарение. — Лучше всего когда-нибудь после 1912 года. — Умно ли это? — Лукас листал фолиант. — Мы же не хотим усложнить ситуацию еще больше, чем сейчас. — Но мы не можем упустить наши редкие шансы, — воскликнул. — Кто знает, когда представится следующий случай! В сундуке может быть и что-то другое, и тогда я, может быть, вообще никогда не смогу этого сделать. Когда мы с тобой встретились первый раз? — Двенадцатого августа 1948 года, в двенадцать часов дня, — сказал Лукас, поглощенный чтением Хроник. — Я этого никогда не забуду. — Правильно. И чтобы ты этого никогда не забыл, я запишу для тебя, — сказал я, в восторге от собственной гениальности. На блокнотном листке я нацарапал: Для лорда Монтроуза — важно!!! 12 августа 1948 года, 12 часов дня. Алхимическая лаборатория. Приходи один. Кристофер Шеферд Я резко вырвал листок и сложил его несколько раз. Дедушка поднял голову от фолианта. — Я мог бы послать тебя в 1852 год, 16 февраля в полночь. Леди Тилни там элапсирует, прибыв из 25 декабря 1929 года, 9 утра, — бормотал он. — Несчастная, она даже не могла провести Рождество дома, в уюте. Послушай, тут написано: 12.30. Леди Тилни возвращается из 1852 года в хорошем настроении; при свете керосиновой лампы она связала крючком двух поросят для благотворительного крещенского базара, который в этом году проходит под девизом «Сельская жизнь». — Он повернулся ко мне. — Вязанные поросята! Можешь себе представить? Существует опасность, что она получит самый большой шок в своей жизни, когда ты внезапно возникнешь из ничего. Ты действительно готов рискнуть? Я мягко отодвинул его в сторону, присел на корточки перед хронографом и открыл клапан над рубином. Он был как раз по размеру моего пальца. — Подожди! Твоя рана! — Мы можем перевязать ее и через три минуты. Увидимся, — сказал я, глубоко вдохнул и прижал палец к иголке.