Шестнадцать Дозволенных Ересей

«Словно пальцы руки твоей, словно хватка ворожеи, словно стрелы, пущенные в медведя, Пятеро есть аспекты лорда Хирсина. Ты можешь встретить любого из Пятерых. Каждый из них есть истина, справедливость и смерть, притаившаяся в лесу. Каждый достоин поклонения».

      Путь в шестнадцать миль даёт о себе знать, когда Артур видит на горизонте холмы и верхушки высушенных деревьев. Тогда же закрадывается первое сомнение — не рано ли он явился? Именно поэтому привал длится недолго: лишь бы не передумать, не дать себе шанса повернуть назад. В Цитадели никто и слова не скажет, поймёт страх перед Владыкой Охоты, а может, даже похвалит за мудрое решение, но сам Артур на всю жизнь запомнит, что струсил. Второго шанса не будет.       День умирает слишком быстро, и мандраж ничуть не отпускает. Один только пейзаж впереди обращает глотку в пустыню, а кровь будто застывает в жилах вязкой жижей. Более опытные бойцы, чьи жизни не имеют смысла без азарта охоты, складывают головы у ног Хирсина, Артур же — совсем ещё юноша с пушком вместо щетины; его тело не успело толком сформироваться, но уже отмечено боями с мутантами и рейдерами. Столичная пустошь не оставляет иного выбора: взрослеть приходится быстро… и умирать молодым.       Порывистый ветер гнёт сухие ветви и смеётся над обострившимися чувствами, заставляя поднимать голову и оглядываться по сторонам, шепчет подозрительным шуршанием: «Беги отсюда, мальчик!» и обжигает открытые участки кожи ледяными иглами. Патаксент — мёртвый лес, достойный воображения Госпожи Кошмаров или безумного бога Шеогората, но опасность вполне реальна: чудовища нашли здесь пристанище под опекой Хирсина и возомнили себя непобедимыми.       Тотемы на границе леса, вырубленные из цельных стволов и увенчанные черепами рад-оленей, предупреждают путников, на чью территорию они заходят — будто у бога может быть какая-то задокументированная вотчина. Артур фыркает и лишь покрепче сжимает неизменную лазерную винтовку, находя в ней ясность мысли и волю, чтобы двигаться дальше. Будущий рыцарь Братства Стали не должен пасовать перед шорохом и движущимися тенями — впрочем, у настоящих рыцарей и паладинов при этом есть силовая броня и миниган.       Уже не до шуток ветра — ночь вступает в свои права, и лес застревает на десяток минут в мёртвых сумерках, где свет и тьма находят временное равновесие. Пока ещё видно, как скачет лениво стрелка счётчика Гейгера — уровень радиации в пределах нормы, но лучше всё же не касаться земли и деревьев, особенно в глубокой чаще. Мнимое спокойствие иллюзорно, и Артур разбивает его, позволяя Патаксенту поглотить себя без остатка. Мелкие ветки предательски хрустят под сапогами, точно чьи-то старые кости, а Кровавая Луна — знамень приближающейся охоты — медленно выплывает над головой.       Артур выкидывает по пути всё, что мешает двигаться быстро и тихо; словно хлебные крошки, он сбрасывает счётчик Гейгера, рацию и верхнюю одежду — страх достаточно подгоняет юное сердце, чтобы согреться, — однако громко бряцающие жетоны аккуратно заворачивает в шарф, накрывает вязанной шапкой и прячет за сухим пнём, чтобы забрать на обратном пути. В случае неудачи братья и сёстры смогут его опознать, выбить имя в конце списка Мэксонов и подвести черту, ибо он — последний.       Скрюченные, точно в предсмертной судороге, деревья молчаливо тянут к нему сожжённые древним огнём руки-ветви, цепляясь за одежду и волосы, царапая кожу, то ли останавливая, то ли жадно впиваясь в мясо — если отравленная радиацией вода не возвращает их к жизни, так может, это сделает кровь? Дикая догадка вполне может оказаться истиной, потому что в чаще, освещаемой лишь Кровавой Луной, он видит небольшие островки жухлой травы и свежие листья с жирными разводами гнили; где-то вдалеке шумит река Патаксент — главная артерия леса и такая же мёртвая по своей сути, вьётся змеёй вдоль холмов и лижет берега ядовитыми волнами. Артур берёт её за ориентир и движется по охотничьей тропе, пока не обнаруживает ещё пять тотемов в ряд с черепами яо-гая, рад-оленя, лиса, человека и когтя смерти.       Старый лагерь давно заброшен: палатки разорваны и втоптаны в грязь вместе с мелким мусором, а остов трейлера, как и гриль для барбекю, грызёт ржавчина; всё, что представляет ценность, давно растащили. С трудом верится, что до Кризиса люди могли здесь отдыхать — теперь же Патаксентом пугают детей Столичной пустоши.       Артур не видит других охотников, но выстрелы раздаются со всех сторон, доказывая, что в тишине прячутся самые опасные чудовища. Сара Лайонс, может, и погибла, однако все уроки живут в нём, подсказывая её командным, неунывающим голосом: «Триста восьмой калибр — как гром гремит! У этого парня нет шансов», однако с охотой при Кровавой Луне просто не бывает. Саре и бойцам из «Львиного Прайда» определённо понравился бы этот день…       Их нет — уже давно, как и старейшины, пост которого никто удержать не может. Всего несколько смертей — и Братство Стали уже бьётся в агонии, теряет заработанное влияние и прогибается под натиском супермутантов, рискуя сломаться и уйти обратно под землю. Сейчас не Кризис, но очень близко для Братства Стали — как бы посмеялся полковник Отем с остатками недобитого Анклава, узнав, что их враг сам в двух шагах от падения в пропасть Обливиона!       Злость кипит, точно лава в вулкане, и Артур решительно пробирается в сторону грохота выстрелов, сливаясь с клубящимся мраком — радиация уже не страшна, когда не видишь показания приборов. Однако весь запал точно ветер сдувает, когда обострившиеся чувства улавливают давящее присутствие — это великан обращает взор на маленького, смертного Артура; хочется упасть и не вставать, зарыться лицом прямо в грязь и не поднимать взгляд, пока опасность не минует.       Слёзы унижения и гнева падают скупыми каплями в голодную до влаги, мёртвую землю, пока он поднимает корпус на вытянутых руках — тело будто свинцом налито. Может, Хирсин и не собирался давить на одного из своих охотников, но теперь определённо наслаждается его борьбой с собственными кротокрысьими инстинктами. Конечно, Артур боится за своих сестёр и братьев, за наследие великих предков, но гнева в нём куда больше — достаточно, чтобы поднять голову уже другим человеком.       Недвижимый великан на вершине скалы держит в руках легендарное копьё Горькой Милости, но безмятежность — лишь иллюзия, как смерть леса Патаксент: душу пронзает взгляд за костяной маской — испытывающий, яростный… любопытный. Он один, без дичи, и тревожное чувство пробирает до костей не хуже божественного взора. Когда аспект Хирсина движется, то кажется чем-то нереальным; очертания смазываются, как бывает во снах, однако чётко улавливается короткий жест: ладонь движется от обнажённой груди и указывает прямо на Артура.       То, что окутывает в следующий миг, не похоже на эйфорию или благодать, — он тщетно пытается разобраться в себе, — скорее на грубое вторжение, будто невидимая рука сжала сердце и увеличила его в размерах. Перед глазами встаёт тёмная пелена от непривычных ощущений; с трудом выровняв дыхание, Артур обнаруживает скалу абсолютно пустой — аспект Хирсина исчез, как видение. Возможно, он и правда помутился рассудком, однако приятная лёгкость, наполнившая тело, твердит обратное.       Прокатившийся по Патаксенту рёв пугает даже ледяной ветер; деревья застывают, будто в предвкушении новой жатвы, питательной гнили, которой станут все неудачливые охотники. Хирсин питает слабость к огромным, рогатым тварям, но лавры фаворита может забрать только один — идеальный хищник, порождённый наукой.       Чудовище двигается на запах добычи, толкая могучим хвостом и лапами встречающиеся на пути высохшие стволы и разламывая их, словно спички. «Предохранитель снять, послушник, стойку занять… огонь по цели!» — тело повинуется голосу Сары. Сначала он будет стрелять, потом уже думать, когда кровавая пыль осядет.       Крепкая шкура когтя смерти отражает большинство зарядов, однако несколько прорезают более мягкое брюхо. Ревёт он уже от ярости и бросается на Артура без промедления — только людей тянет пообщаться перед убийством. «Сменить оружие!» — командует Сара, и винтовка отбрасывается за ненадобностью, а силовой кастет мгновенно заряжается для удара.       Пластина на кулаке встречает морду чудовища и останавливает смертельный бросок, но не без потерь: кажется, он сломал несколько костей, но всё ещё может двигать рукой. Они сцепляются в диком танце, пытаясь достать до уязвимых точек друг друга, и если Артур прицельно бьёт в глаза и нос, то когтю смерти достаточно попасть куда угодно и всего один раз.       Гигантская лапа, увенчанная длинными костяными лезвиями, мелькает над головой. Зверь шипит от боли и брызгает кровью, когда шумно раздувает рваные ноздри, вертится юркой ящерицей и наконец-то уклоняется, ведь инстинкт выживания не чужд даже самым страшным монстрам. Артура пьянит осторожность, пришедшая на смену яростным броскам, — его боятся! — и постыдно даёт слабину: учуяв подходящий момент, коготь смерти чертит лапой воздух, а в следующий миг кровь заливает глаза; лицо горит, будто кто-то вывернул наизнанку кожу.       Лишь по рези в глотке Артур понимает, что кричит всё это время. Он весь соткан из боли. Запах крови и металлический вкус на языке не пугают, но злят достаточно, чтобы обезуметь. Думать он будет потом. Словно берсерк, Артур хватается обеими руками за могучие рога и придавливает голову когтя смерти к земле, уже не обращая внимания на вспыхивающую боль во всём теле, — наверное, сейчас он состоит из сплошных порезов, — и давит на спуск силового кастета, целясь в мозг.       Туша падает к ногам, но хвост пару раз конвульсивно дёргается, как толстый хлыст. Лишь чудом Артур не падает следом и громко смеётся, машинально пытаясь вытереть лицо от хлещущей крови. Он понятия не имеет, на месте ли ещё правый глаз.       Властный, торжественный голос взрывает голову изнутри, вынуждая согнуться и упасть на колено, дабы приветствовать Владыку Охоты как подобает — если дичь пережила своего охотника, то сил должно хватить ещё на пару минут:       «Я доволен, дитя, ты славно поработал и смог удивить дважды! Дар Медвежьего Сердца уже принадлежит тебе, а теперь забирай шкуру поверженного зверя, приглядись к ней получше — и моя слава защитит тебя от печалей мира. Доброй охоты!»       После исчезновения Хирсина всё, чего хочет Артур, это вновь накинуть на плечи куртку и вернуть жетоны, однако от даров не отмахиваются, не оставляют на потом, как бы тяжелы они ни были, да и заброшенный лагерь, который встретился по пути, ещё может оказаться отличной стоянкой… Главное, что он вернётся домой.       «Неплохо, послушник, — в его воображении Сара Лайонс едва заметно улыбается, и сердце делает кульбит от одного только воспоминания, — но ты же можешь лучше?»       О да, теперь ему по силам взять за рога всю Столичную пустошь.