pomade

***

Голова. Ужасно болит голова. Первое, о чём подумала слизеринка перед тем, как открыть глаза, морщась: полуденное воскресное солнце ярко светило сквозь прозрачную штору, что красиво висела от самого потолка до пола. За ней было арочное окно, которое Панси не видела в Хогвартсе раньше. Значит, это не подземелья Слизерина. Она спряталась от солнечных лучей, так и желающих ослепить её. Рядом наверняка лежала пассия, любезно согласившаяся разделить боль Паркинсон за стаканом огневиски прошлой ночью, а потом и постель… Усмехнувшись, девушка все-таки открыла глаза. Сев на кровати так, что её отросшие тёмные волосы спали на плечи, растекаясь волнами и доставая до оголённой груди, девушка удивилась. Комната на вид казалась самой обычной, разве что в ней было слишком много бордовых оттенков. Но вот пол хозяина по её обстановке определить было невозможно. Возле кровати, со стороны Панси, стоял письменный стол, на котором лежали горы книг; среди них Паркинсон невольно заметила маггловские. Камин старосты был точно такой же, как у Панси в комнате. Колдографии, стоявшие на нём, Панси почти не разглядела. Да и зачем? Задерживаться здесь она не собиралась и узнавать ближе эту пассию не хотела, однако чуть-чуть, но нотки любопытства всё же заиграли в ней. Аккуратно встав с кровати, Панси отправилась на поиски своего нижнего белья, виляя мощными бедрами, коими она гордилась. Не найдя пропажи, девушка позволила себе открыть платяной шкаф, откуда повеяло почти выветрившимися духами, что еле пахли цветами. Она улыбнулась и взглянула на вещи, обладательницей которых, вероятнее всего, была девушка. Теперь она в этом удостоверилась. Тихо закрыв дверцу шкафа, Паркинсон бесшумно развернулась на пятках и увидела свои вещи. Одевшись, Панси уже решила уйти, как вдруг вспомнила про свою палочку, что осталась лежать на прикроватном столике. Мысленно хлопнув себя по лбу, она всё также тихо прошла к кровати. На оголившемся плече спящей девушки, что лежала на животе, красовалось алое пятно в форме губ Паркинсон. Это заставило её улыбнуться. Да, уж... Значит, ночка выдалась отменной. Сочетание цветов вышло идеальным — светлая, нежная кожа и яркий, страстный цвет помады. Как будто бы ей только там и место; прекрасный контраст. Сердце рухнуло глубоко вниз, отдаваясь эхом, когда Панси увидела копну кудрявых каштановых волос, что вылезли из-под одеяла. Твою же мать… Неожиданно Панси охватила лёгкая тряска. Температура тела увеличилась, стало душно, а сердце начало бешено колотиться, ударяя по грудной клетке. Воздуха в лёгких критически не хватало. Паника наступила внезапно. Надо было срочно взять себя в руки. — Милая, — промурлыкала Панси. Настолько тихо, что её навряд ли бы услышали. Однако девушка слегка повернулась, открыв своё лицо. Панси его не разглядела и поэтому сказала, стараясь не выдать свой дрожащий голос: — Было приятно провести с тобой время, детка. Время, что почти не помню. Лежавшая в кровати особа вяло поднялась, смотря на Панси своими сонными глазами, которые та вмиг узнала. Карие глаза, таившие в себе что-то невероятное и прекрасное. Никогда они не смотрели на Панси. Собрав в себе последние силы, она улыбнулась Гермионе Грейнджер и послала ей воздушный поцелуй на прощание перед тем, как уйти.

***

Особая «любовь» была только у Поттера и Малфоя. При любой возможности они могли влезть в драку и наговорить гадостей. Парней постоянно охватывало морем эмоций, которые обрушивались на окружающих и их самих. Вражда, ходящая по краю и не переступающая за неё. Колкая, яростная… Конечно, они могли и не замечать этого. Мира, искрящегося вокруг них. Любовь Панси к Гермионе была болезненной, нежной и до омерзения обычной. Как в дурацких маггловских фильмах: нехватка воздуха, алеющие щеки и жуткое сердцебиение, когда гриффиндорка была рядом. И Панси не помнила, когда проснулись эти чувства. Иногда казалось, что с рождения. — Безумие какое-то, правда! — сказала как-то Паркинсон Малфою, а тот, по-настоящему любя подругу, понял и поддержал её, не высказывая своих, уже надоевших, честно говоря, мыслей о том, что та грязнокровка, девушка и это крайне неправильно. Не говорил, что влюблённость в такую, как Грейнджер, прежде всего, позор для чистокровной волшебницы. Малфой ценил чувства Панси и не хотел причинять ей ещё одну боль. И где-то в глубине души он её понимал. Когда она приходила на выходных к Драко, чтобы отдохнуть от пройденной недели, то не могла сдержать слёз и слов. Как и всегда о своих чувствах к Грейнджер она говорила тихо, будто боялась, что та услышит, с урывками и паузами, чтобы вздохнуть и подавить дрожь. Слёзы медленно текли по лицу, как и слова, которые она говорила и говорила. Драко казалось это привычкой, что каждую субботу они проводили так время — Панси выплёскивала свою душевную боль, а Драко лишь слушал. Затем Панси поднималась и уходила. В эти выходные Панси, вероятно, переборщила с огневиски, потому что влезла в руки Драко, ища хотя бы какое-то тепло. Малфой обнял её в ответ, утыкаясь носом в тёмные волосы, что пахли каким-то приторно-сладким запахом. За всё время, что они дружили, такое произошло впервые. Чтобы кто-то из них осмелился показать свою слабость или проявить заботу? Увольте. — Потерпи, — шептал Малфой, гладя спину подруги. — Скоро станет полегче, — в этот момент Драко решил, что с их вечерами покончено. Панси должна быть сильной. — Не ври, — она сжала его белую рубашку в руках, хныкая. — Не станет. Девушка высвободилась из кольца рук, взяла свою мантию и ушла. Драко хотел было остановить её, но что-то подсказало ему, что не стоит. Если Панси станет от прогулки в одиночестве лучше, то пусть идёт. Паркинсон шла, отстранённо смотря вперёд, и осматривала стены подземелий и горящие факелы. Ей было плевать на привидений, которые, видя её пьяной, укоризненно смотрели и говорили: «В вашем возрасте, милочка, столько пьянствовать запрещено. Ещё и слизеринке. Какой позор!» — вздыхая, они проплывали мимо неё. Странно только, что никто ещё не донёс эту новость Снейпу. Тогда ей бы влетело… Чувства к Гермионе делали Панси и всех окружающих лучше, чем они были. Драко вот, к примеру, стал спокойнее относиться к магглорождённым. За маской высокомерия скрывался точно такой человек, что и она — ранимый. Тот, что мог любить, заботиться и поддерживать. И сама Паркинсон изменилась: она перестала быть заносчивой, начала думать о чувствах своих близких людей, относительно мягче стала относится к Золотому трио, которое иной раз всё же бесило. Пребывая в своих мыслях, Панси добралась до Астромической башни. Холодный ветер развевал её волосы, а кожа покрывалась мурашками. Внутри было больно. Как будто сердце сжали огромными острыми когтями, которые так и норовили разорвать его на части. Настолько больно, что хотелось выть. Паркинсон разрывало от эмоций и чувств к ней. Пелена застелила глаза, и Панси потеряла равновесие. Она села на грязный дощатый пол, съёжившись от холода. Взяв себя в руки, Паркинсон попробовала встать. Спускаясь, Панси и не заметила, как до неё слегка дотронулись. Устало вздохнув, она пробормотала что-то вроде: «Не сегодня, малыш», — и шало улыбнулась, наконец взглянув на человека, что побеспокоил её. Если бы Панси была трезвой, то несомненно бы ушла, прикрывая алые щёки. Только вот Панси была пьяна в стельку. И очевидно не вспомнила, что произошло дальше. Как Грейнджер, не осмелившись донести на себе пьяную слизеринку до подземелий, решила оставить её у себя в комнате. Панси не вспомнила, с каким трудом Грейнджер заставляла её лечь в постель в одежде, а не голой. Она не вспомнила, как Гермиона накрыла её одеялом, приняв поражение в этой борьбе за одежду. Как любовь всей её жизни легла рядом с ней, а та в сонном состоянии чмокнула её в плечо, по-собственнически закидывая на гриффиндорку руку. Панси не вспомнила свой самый драгоценный вечер. Она и не узнала бы, что Грейджер могла отдать её пьяную тушку в руки Снейпу или ещё кому из учителей. Внутренняя тревога и ответственность заставили Гермиону поручиться за Панси, вечно портившую ей жизнь.

***