pomade

Как всё удачно сложилось… Думала Грейнджер после того, как согласилась помочь Панси. Всё получилось как нельзя лучше. Просто прекрасно! Увидев сияющие глаза Паркинсон, Гермиона обомлела; растаяла, как мороженое в жаркий летний день. — Отлично, — облизнув пересохшие губы, сказала Паркинсон, улыбаясь уголками рта и заставляя сердце Грейнджер трепыхать, словно крылья бабочки. Кареглазая не сдержала ответную улыбку. Повисло неловкое молчание. Из-за спёртого воздуха в классе стало весьма душно, поэтому Гермиона сняла свой свитер и повесила его на стул, при этом пытаясь определить, с чего нужно начать приготовление зелья. Расстёгивая верхние пуговицы рубашки, девушка взяла учебник, читая. Каково же было удивление, когда она ощутила на себе пристальный взгляд Панси, которая тихо постукивала ноготками по столу. Затем зеленоглазая вздохнула, выдавая еле слышный стон, наклоняясь ближе к Грейнджер и, собственно, к самому учебнику, старательно делая вид, что поглощена приготовлением. Их плечи едва коснулись друг друга и Панси отпрянула недалеко в сторону, сохраняя дистанцию. Гермиона заметила это и, как будто назло, пододвинулась к слизеринке настолько близко, что могла разглядеть её накрашенные, и без того длинные, ресницы и зелёные, истинно ведьмовские — как по старым преданиям, глаза, напоминающие Гермионе болото, вечно затягивающее в себя людей так, что не выбраться. Та задержала дыхание, вновь ощутив прикосновение их плеч. Кареглазая почувствовала её напряжение. Панси подняла голову, отрываясь от учебника. Девушки смотрели друг на друга, пылая от смущения, пока Паркинсон не сказала: «Скажи, что нужно делать», а Гермиона чуть не провалилась под землю от стыда. Что с ней происходит? Почему Панси так сильно влияет на неё? Сердце колотилось, выбивая воздух из лёгких, заставляя почти что задыхаться. Было слишком жарко. Слишком близко. Слишком много Панси… Довольно странно, что они закончили раствор не раньше других — Панси оказалась изрядно способной в этом плане, чем она говорила про себя, и они могли бы сдать задание первыми. На протяжении готовки зелья волшебницы ни разу не взглянули друг на друга, всё ещё находясь в неловком состоянии. Лишь пара фраз проскальзывала между ними: «Подай мне вот это» или «Помешай, а я пока займусь другим». И теперь, когда они закончили раствор и ждали Северуса, что оценивал зелье Гарри и Драко, которое, кстати говоря, не взорвалось, и парни не поругались, девушки вновь смотрели друг на друга, уже не чувствуя такой неловкости, что была в начале урока. В голову к Гермионе пришли все те мысли, мучащие её последние дни. Но начать разговор первой она почему-то очень боялась, хоть и хотела многое выяснить. — Грейнджер, — позвала Паркинсон, чем обрадовала Гермиону — вступать в контакт первой было трудновато, — Я хотела поблагодарить тебя за то, что… Девушку прервал пришедший совсем не во время преподаватель, который ухмыльнулся, не замечая в растворе никаких ошибок, и, вздернув носом, поставил «превосходно» обеим. Гермиону волновало совсем не это — что произнесла Паркинсон? Пребывая в шоковом состоянии от сказанного слизеринкой, Гермиона переспросила: — Что?.. Внезапно прозвенел звонок, оповещающий о конце урока, и Панси унесло волной однокурсников в другой конец класса.

***

Естественно, о произошедшем Гермиона ринулась рассказать Поттеру, который был подозрительно счастлив — обычно от каждой стычки с Малфоем всё заканчивалось побоями и ужасным настроением, но почему-то не сегодня. Поттер, выслушавший подругу, улыбнулся и посоветовал поговорить с Панси наедине. Желательно этим днём… Или вечером. Гермиона, долго смотрящая на огонь в камине гостиной Гриффиндора, раздумывала над этим предложением и решила, что поговорит с Паркинсон во время ночного обхода. Сидя на уроке у профессора Флитвика, Гермиона никак не могла сосредоточиться. Её беспокоили все эти взгляды Паркинсон и то, что та не успела сказать. Кареглазая не могла дождаться ночного обхода и поэтому иной раз поглядывала на ручные часы. Как только урок закончился, она быстрым шагом понеслась в Большой Зал в надежде встретить Паркинсон. Что-то в ней заставляло Гермиону, а точнее, её сердце стучаться быстрее и дыхание прерываться, стоило ей просто посмотреть на Панси. Она просто не могла оторвать от девушки взгляда, а когда они встречались ими, то жутко краснела с головы до пят. Такое было только с Крамом… О, нет, нет, нет! Нет! Гермионе кажется. Такого быть не может! Чтобы она… — Чёрт! — воскликнула девушка, врезавшись в кого-то, кто прервал её мысли. Подняв опрокинутую сумку, она заметила удаляющуюся фигуру Малфоя. Гермиона собиралась уже уйти, наплевав на их столкновение, но её остановили: — Грейнджер, а ты не знаешь... — позвал блондин и, сузив глаза, посмотрел на гриффиндорку, затем встряхнул головой и сказал: — Ничего. Не понимая, что произошло, Гермиона ушла в Большой Зал. Сидя рядом с Роном и Гарри, она разыскивала Панси, которая в этот раз была лицом к девушке. Паркинсон, наклонившись, о чём-то разговаривала с Блейзом и недавно подошедшим Драко. Впервые Грейнджер пожалела, что не обладает легилименцией. Рассматривая пухлые губы слизеринки, что при разговоре так заманчиво открывались, и её привлекательную шею кремового цвета, Гермиона не заметила зелёных глаз, точно также уставившихся на неё. Казалось воздух вокруг них опять накалился и в зале остались они одни, не слыша голоса однокурсников и преподавателей. Отвести взгляд первой Гермиона не смогла и смотрела на Паркинсон, пока её не отвлёк Забини, хихикая и что-то шепча на ухо. Та мило заалела и опустила голову, а через минуту поднялась, уводя за собой Малфоя. *** Ночью в Хогвартсе тихо. Умиротворяюще. Гермиона медленно шла вдоль коридора, освещённого луной, поглядывая на портреты, что сладко спали в своих рамах. Сейчас ей было так спокойно, хоть она и пылала желанием найти Паркинсон. Свет полной луны играл и переливался в её кучерявых волосах. Именно в эти моменты, когда Грейнджер на ночном обходе, она прекрасно понимает Гарри, которому нравится гулять по школе, если его разбудили кошмары. Ночной Хогвартс — своеобразное успокоительное. Гермиона усмехнулась этим мыслям. Прогуливаясь и заодно смотря за порядком, Грейнджер заметила фигуру, сидящую во дворе школы рядом с деревом. Сердце кольнуло от мысли, что это Паркинсон. Тёмные волосы сидящей девушки доставали до лопаток, она что-то писала на пергаменте, придерживая их. На ней была форма Слизерина. Услышав шаги Гермионы, слизеринка развернулась. Затем тепло улыбнулась гриффиндорке — её глаза блестнули в свете луны. От этого всё тело предательски задрожало, а ладони вспотели от волнения. — Грейнджер?.. — привычным насмешливым тоном спросила Паркинсон. — Не ожидала тебя здесь встретить. Ты что-то хотела? — Вообще-то ты хотела сказать что-то, но тебя перебили. Вот я и пришла узнать, — Гермиона села на лавку, что стояла перед сидящей на траве Панси. Во дворе было прохладно — осенний промозглый ветер пробрался под одежду, вызывая мурашки. Панси поёжилась и встала с земли, а затем присела на лавку. Гермиона заметила, что в этот раз духи Паркинсон пахнут свежестью — новый ветерок донёс их запах. — А́… — забавно протянула Панси, при этом вознося глаза к небу, якобы вспоминая, — хотела сказать тебе спасибо. Гермиона не ожидала такой откровенности от Паркинсон. Но она могла признать — ей приятно. Кивнув головой, кареглазая продолжила: — М… Это не всё на самом деле. — Есть ещё что-то? Грейнджер, я сейчас околею, мы не можем поговорить об этом завтра? — Надо сегодня. Поговорим в Хогвартсе? Думаю, тебе станет теплее, мерзлячка, — Грейнджер беззлобно ухмыльнулась, увидя закатанные глаза Панси. Было видно, как слизеринка борется с желанием послать Гермиону нахрен, и тем, чтобы всё же согласиться на этот разговор чисто из интереса. Буркнув что-то непонятное, Панси, укутавшись в мантию, пошла в Хогвартс. Гермиона поспешила за ней. Девушки пришли в Большой Зал, что ночью казался каким-то зловещим, и пили горячий какао, любезно принесенный кем-то из домовиков. Потолок над ними, показывающий небо, был в ярко-светящихся звёздах. Оказывается, наедине с Паркинсон не так уж и плохо, как думала Грейнджер. Если она молчит. Панси, помешивая маршмеллоу в кружке, спросила: — Ты что-нибудь скажешь? Её голос вывел Гермиону из прострации. — Меня напрягает тот факт, что… — медленно начала Гермиона, водя пальцем по краям кружки, — помнишь ты или нет, после той ночи ты так и не пришла, чтобы… — Так, подожди-подожди, — перебила гриффиндорку Панси, — прежде чем ты начнёшь меня в чём-то упрекать, знай — я никогда не соглашаюсь на серьёзные отношения после секса на одну ночь… — Какого, чёрт тебя побери, секса, Паркинсон. Ты в своём уме? — зло зашипела Грейнджер не хуже змеи, вставая и норовя уйти. — Как ты вообще могла подумать о таком? — А что ещё мне пришлось думать? — рявкнула Паркинсон, хватая Гермиону за плечо и заставляя её смотреть на себя. — Я проснулась совершенно голой в твоей постели. И, заметь, ты лежала такой же! К тому же я ничего не помню. И мысль о пьяном сексе с тобой была самой разумной. На секунду между ними вновь возникло молчание. Гермиона раздумывала. Без толку было сейчас злиться на Панси, она её понимала. Даже сама Грейнджер подумала бы также. Но теперь это многое объясняло. Их тишину нарушила Панси, вновь начав говорить: — Зачем ты… Накрасилась моей помадой? Почему, как ты думала, я должна была прийти? — девушка села на лавку склоняясь и запуская руки в тёмные пряди. Затем она выдохнула, взглянула на Гермиону: она ждала её ответа. А Гермиона не знала, что ответить. Что сказать? Подходящие слова пришли к ней в голову. И она рассказала обо всём. Что хотела её внимания. Что хотела, чтобы Паркинсон пришла и сказала простое «спасибо», а внутренний мир Грейнджер рухнул бы и она, улыбнувшись ей, сказала, что «нет, всё нормально». Но всё вышло, конечно же, по-другому. И Грейнджер не жаль. Она не злится на Паркинсон. Такое бывает со всеми. Рассказав слизеринке всё, она улыбалась. Губы Паркинсон тоже растянулись в улыбке. Заливистый смех пронесся по залу, эхом уходя в коридоры. Внутри разлилось тепло. Гриффиндорка протянула ей руку. Им надо было уходить, пока Филч не поймал их. — Вот у вас, гриффиндорцев, всегда так. Нельзя пройти мимо бедствующего и страдающего. Надо же помочь. Но… — девушки шли к выходу. Панси решила сказать то, что хотела Грейнджер. — Спасибо тебе. Ещё раз. И мир рухнул. Ушёл прямо из-под ног Грейнджер. Она шало улыбалась, а щёки постыдно горели от счастья. Лунный свет освещал силуэт Паркинсон, стоящей в нескольких футах от кареглазой. Неожиданно силуэт приблизился и холодной щеки коснулись горячие пухлые губы. Грейнджер почувствовала столько всего одновременно, что под конец осталось лишь смущение, которое некуда было прятать. Жуткая неловкость и смущение. Она не ожидала такого. Совсем. Но всё же идёт по-другому, да. Поэтому она не удивилась, когда губ коснулись чужие. А затем последовало многозначительное «Черт!», горячее дыхание на шее и боль от удара о стенку. Гермиона перестала уже что-либо понимать. Её распирало от удовольствия и желания. Снова всё слишком. Близко. Горячо. Возбуждающе. Девушка зарылась руками в тёмные волосы на затылке, отвечая на поцелуй. Где-то далеко ей шептали остатки здравого смысла, что это… неправильно. Хотя, почему бы его не послать к чёрту? Первой остановилась Паркинсон, когда гриффиндорка полезла расстёгивать блузку, хрипло смеясь ей в шею, на которой красным горели отметки. — И что это сейчас произошло? — обнимая темноволосую, спросила Грейнджер, восстанавливая дыхание. Ответа не последовало. Руки Панси, крепко сжимающие талию, опустились, а голова всё ещё покоилась на плече у Гермионы. Девушка подозрительно притихла. Кареглазая забеспокоилась. — Паркинсон?.. Панси? Плечи Панси содрогнулись. Гермиона взяла её заплаканное лицо в руки и чмокнула в нос. Та улыбнулась. — Прости, — зашептала Панси, смотря куда-то вниз, на пол. Было всё ещё неловко держать зрительный контакт. По сердцу шибануло от того, как Паркинсон взглянула на гриффиндорку, с любовью и щемящей нежностью, так мило, что в лёгких перестало хватать воздуха. — Просто я не могу поверить, что ты… Не возненавидела меня после… Ну… Договорить ей не дали. Гермиона обняла её ещё раз. Затем услышала тихие-тихие слова любви. Волнующее море окатило с головой. Сердце опять счастливо затрепыхалось. А дыхание прервалось. Даже думать не пришлось, чтобы ответить тем же.