Разлетаясь...

В квартире не наблюдается особых изменений. Я прохожу, кидаю сумку на зарезервированное ещё в прошлый раз место. Сингто тяжко вздыхает, но не комментирует. — Ты хочешь поесть? Мы перекусили, но можно что-то придумать. — Нет, спасибо. Я ел дома, — от одной мысли о еде в желудке начинает шевелиться что-то скользкое и мерзкое, вызывая тошноту. — Ещё раз простите, что нарушил ваши планы на вечер. — Если бы планы были какими-то важными, то мы бы не приехали, а так просто убивали время. — Ну спасибо, Кит, что так деликатно указываешь мне моё место. — Как ты смотришь на алкоголь? — Пи’ как всегда берёт на себя роль громоотвода. — Если алкоголь крепкий, то очень пристально, — я запоздало вспоминаю о мини-баре с его запасами и поЯжалел, что не прихватил в гости что-то с собой. — Только сразу предупрежу, что пьяный я — то ещё зрелище. — У меня есть на этот счёт пара мыслей, но об этом позже. Крист, ты поможешь с посудой? — Я тоже могу! — Иди уже в гостиную. Много от тебя помощи с одной рукой. — Я послушно следую указаниям, стараясь не смотреть на Перавата, который тут же начинает разглядывать окровавленные бинты. Уже сидя в кресле понимаю, что Пи’ нужно было просто поговорить с его Нонгом’ без меня. Понимание даже не цепляет. Мысли возвращаются к заезженной теме. Всё-таки во мне не так много мужественности, как хотелось бы, и такие поступки, как сегодня, не даются так просто. Нет, мне не жаль руки, пусть даже боль до сих пор прокатывается при малейшем неловком движении. Больше волнует то, как цинично и бесцеремонно я поступал с чувствами Нонга’. Все его переживаемые в тот момент эмоции эхом прокатывались сейчас по мне, заставляя чувство вины засаживать всё глубже под кожу свои кривые когти. Вернувшиеся со стаканами, бутылками и снэками, ребята выдергивают меня из сеанса самобичевания. Пи’ внимательно смотрит на меня и переглядывается с Кристом. Без лишних слов они открывают первую бутылку и споро разливают её содержимое. Мне пододвигают стакан с самой щедрой порцией. Ну, за результат я не отвечаю. В несколько глотков опустошаю тару, даже не слишком интересуясь её содержимым. Крепкий градус обжигает горло и вышибает весь воздух из лёгких. На глаза наворачиваются слёзы, и я пытаюсь продышаться. — Силён, Пи’. — Поднимаю на них взгляд. На лицах читается неподдельное уважение. Запоздало накрывает ощущением тепла и расслабления, растекающимся по каждой клеточке моего тела. Напряжение, в котором я был последние несколько часов, тоже смывает из мышц этой приятной волной. — Сомнительный повод для гордости, если честно, — как обычно, на язык алкоголь тоже действует моментально. — Кит, ты подождёшь нас тут? — я удивлённо вскидываю взгляд на Пи’. Мы куда-то идём? Мне и тут уже становится хорошо. Взгляд младшего мне совсем перестаёт нравиться. Вместо ожидаемой ревности в нём какой-то непонятный страх и неуверенность. Что происходит? — Да. Я останусь здесь, Пи’. — Я так удивляюсь, что даже стремительно подкрадывающееся опьянение на время отступает. — Оджун, за мной, — тон и лицо, с которыми Пи’Сингто произносит эту короткую фразу, сразу многое объясняет, кроме причин по которым всё это затеялось. Тело, приученное Пи’Нао, реагирует гораздо быстрее, чем заторможенный алкоголем мозг, и я покорно иду за Пи’Сингто в спальню. В голову даже не приходит мысли ослушаться. — Раздевайся. — Я быстро и без лишних телодвижений выполняю приказ, а сейчас это именно он. Внутри разгорается возбуждённое предвкушение. — На колени. Дааа. Будто по щелчку, я окончательно и до самого дна переключаюсь на этот завораживающий негромкий голос, полностью подчиняясь его силе. Рта касаются пальцы, чуть приласкав и что-то вставляя между зубами. Чувствую начинающуюся эрекцию. — Прикуси. Стоп-слово: горячий. Первый удар вышибает воздух не хуже алкоголя, и я невольно стискиваю крепче зубами то, что Пи’Сингто засунул между ними. Следующие несколько ударов разогревают кожу и спина начинает гореть. В голове не остаётся ни одной связной мысли. Ещё удар, и чуть отступившее опьянение возвращается в секунду, будто по щелчку пальцев. С каждым новым прикосновением плети к коже боли всё меньше. В кровь будто впрыснули наркотик. На несколько секунд Пи’ останавливается, и я недовольно хнычу. — Это наказание за то, что причинил боль своему младшему, Оджун. — Близкое к нирване состояние разлетается на осколки, словно тот стакан, что я разбил. Внутрь прорывается боль от ударов, переплетаясь со внутренней, не физической. По щекам бегут слёзы, и я сам не замечаю, в какой момент выплёвываю мешающую вещь и начинаю рыдать в голос. Не молить о пощаде, нет. Наоборот, каждый удар приносит не затуманенное алкоголем и возбуждением удовольствие, а светлое облегчение, будто снимая с плеч тяжкий груз. Едва понимая, что делаю, я сбивчиво, сквозь всхлипы, выкладываю все скопившиеся за эти месяцы переживания, мысли, чувства. В христианстве есть такое понятие, как исповедь. Я как-то читал об этом. И сейчас, будто на той самой исповеди, из меня непрерывным потоком льются слова, смешиваясь с чёткими, уверенными и методичными ударами. Время перестаёт существовать. Всё вокруг перестаёт существовать, кроме меня и очищающей боли. Перед глазами ярко вспыхивают радужные круги, в ушах неразборчивый шум. Когда я заканчиваю рассказ, всё внутри почти поёт от лёгкости и восторга избавления. Боли больше нет. Мне кажется, что это невесомые пальцы пианиста касаются клавиш моей души, извлекая из неё невероятно прекрасную мелодию. Я закатываю глаза и перестаю существовать. Разлетаясь…