Охотничья луна

Весна уже стояла на пороге, но зима не спешила сдаваться. Она обрушивала на землю то ледяной дождь, то метель, то буран, словно пытаясь напоследок устрашить всех перед своей неизбежной капитуляцией. Эта передышка давала Филиппу время обдумать побег. Его раздражало его положение в племени — он чувствовал себя чужим. Ему хотелось знать о военных планах индейцев, но на советы его не приглашали. Да и что толку, если бы и звали: все обсуждения велись на местном наречии, которого он не понимал. Отчуждённость Филиппа усугублялась не только неприязнью Уттаке, которая лишь усилилась после его выздоровления, но и языковым барьером. Он сожалел, что не начал учить язык племени раньше, наивно полагая, что это ему не пригодится. Единственной его надеждой был Жас, но и тот едва мог объясняться на языке ирокезов. — Этот язык сложен и запутан, к тому же у каждого племени свои особенности. — Но ты ведь их понимаешь. — Да, господин, но лишь потому, что уже пятнадцать лет имею дело с индейцами. Филипп хотел попросить Мейтэней помочь ему с языком, но быстро понял, что чуда не произойдёт ни за месяц, ни за два, и оставил эту затею. К тому же, «принцесса» в последнее время навещала его всё реже. Он уже трижды замечал её с воином по имени Глэйдэйнохче из рода ястребов. Филипп с удивлением обнаружил, что ему неприятно, что её внимание теперь обращено на другого. Ревновал ли он её как женщину? Он попытался честно ответить себе на этот вопрос. Нет, сама мысль о том, что она может принадлежать другому мужчине, его не слишком задевала. Но его беспокоило другое: став невестой или женой воина племени, Мейтэней больше не сможет свободно встречаться с ним. — Глэйдэйнохче хочет взять меня в жены, это правда. Они лежали в постели, восстанавливая силы после яростной любовной схватки. Впервые оставшись наедине после того, как заболел Уттаке, оба решили, что не стоит терять время даром. — А его не беспокоит, что ты спишь с бледнолицым? — Филипп сжал ее обнаженную грудь. Мейнетей отбросила его руку и села. — Женившись на мне, Глэйдэйнохче станет правой рукой моего брата. И если Уттаке умрет, займет его место. Пока я не сказала «да» и мы не обменялись священными ожерельями, я свободна. Она бросила быстрый взгляд на Филиппа, словно ища чего-то, и, не найдя, тихо вздохнула. — Но ты прав, с этим пора заканчивать. Латадавин, мать Глэйдэйнохче и глава рода ястребов, всегда поддерживала меня. А вот мать Аххисенейдея настраивает против меня женщин из Совета Матерей. — Тебе нужны сильные союзники. — Да. Замужество укрепит моё положение. Мейтэней отвернулась от него. Филипп провёл пальцем по татуировкам на её плече. В этот момент он чувствовал к ней странную нежность. Хрупкая, но сильная, она владела ножом и луком не хуже любого воина. Она сама добывала пищу охотой и рыбалкой, когда мужчины племени уходили на войну. Бежав от французов пятнадцатилетней девушкой, она сумела собрать и восстановить поселение, которым некогда управляли её отец и мать. Она примирила враждующие роды ястребов и черепах, объединив три великих рода могавков. — Это мудро, Мейтэней. Твоё место — среди твоей стаи. А я, Росомаха, — я сам по себе. Если ты оставишь меня, я пойму, но мне будет тебя не хватать. Филипп хотел добавить, что она — его единственный друг здесь, но передумал. Он и так сказал слишком много. Она внезапно повернулась к нему, глаза её горели лихорадочным блеском. Её руки обвили его шею, и она прижалась к нему всем своим горячим телом, а затем впилась в его губы долгим, жадным поцелуем. — Сделаем это. Быть может, в последний раз, — прошептала она. Филипп скользнул губами по её шее к груди. Подхватив её под ягодицы, он посадил её к себе на бёдра. Они снова и снова сливались в едином порыве страсти, а за стенами жилища бушевала метель, словно отгораживая их от всего остального мира.

***

В один из дней, когда Филипп возле своего вигвама разделывал тушу убитого оленя, к нему подошёл Уттаке. — Твои люди получат свою часть добычи, вождь, — холодно произнёс Филипп, даже не взглянув на индейца. — Я пришёл не за этим, Росомаха. Скоро снега растают, и настанет время собирать воинов. Мне нужно узнать тебя лучше, чтобы понять, кто ты и можно ли тебе доверять. Я иду проверять ловушки, и ты пойдёшь со мной. Вернёмся не раньше чем послезавтра. Филипп не торопился с ответом. Он снял окровавленные перчатки и бросил их на снег, затем медленно поднялся. Некоторое время они с Уттаке молча меряли друг друга взглядами. Наконец Филипп произнёс: — Когда выходим? — Сейчас. Я буду ждать тебя у ворот. Они шли медленно. Утро принесло оттепель, снег стал рыхлым и липким. Пройдя через череду холмов, поросших молодыми елями, они углублялись в густой, почти непроходимый хвойный лес. Филипп никогда не заходил так далеко на восток от поселения. Обычно он охотился вдоль реки, используя её как ориентир, чтобы не заблудиться, да и шанс встретить зверя у воды был выше. Именно этот путь он рассматривал для побега. Густой подлесок становился всё чаще, и вскоре пришлось снять снегоступы. Без них продвижение превратилось в изнурительную борьбу: снег цеплялся за ноги, и порой казалось, что они топчутся на месте. Уттаке явно имел преимущество — он шёл быстрее. Казалось, индеец видел сквозь снег, всегда точно зная, куда наступить. — Иди за мной след в след, Росомаха, путь ещё долгий, — бросил он через плечо. Они двигались по едва заметной тропе, которая то и дело прерывалась оврагами или трещинами в земле, заполненными потоками талой воды. Поверх полотняных штанов на Филиппе были надеты ноговицы — гисеха, как называли их индейцы. Они доходили почти до паха и были обработаны составом на основе жира, чтобы не пропускать влагу. Благодаря этому ноги Филиппа оставались сухими, даже когда он по колено проваливался в ручьи, скрытые под снегом. Пока Филипп, ругаясь, выбирался из очередной снежной ловушки, Уттаке ловко освободил серебристую лисицу, попавшую в капкан. Очеп — жердь, закреплённая на высоте трёх футов от земли, — поднимал тушку вверх, чтобы шкурку не испортили другие хищники, а раскидистые ветви ели защищали добычу от снега. Уттаке бросил лисицу подошедшему Филиппу. — Надо сразу свежевать, иначе мех испортится. Филипп метнул на вождя злой взгляд, но всё же принялся за дело. Однако вскоре выяснилось, что здесь кроется подвох. Опустошив следующую ловушку, Уттаке презрительно бросил: — Я сам сниму шкуру. Я видел достаточно. Ты ничего не умеешь, бледнолицый. Филипп сделал несколько глубоких вдохов, как учил его Аджай. Он не станет поддаваться на мелкие провокации. Подобные пустяки не могли задеть его, а тем более вызвать злость. Много чести. Но Уттаке с его глазами, будто чёрные дыры, — Филипп не мог объяснить своего отвращения к нему. Оно владело им на уровне инстинкта, лишённого всякой логики. — Ошибкой было брать тебя с собой. Мы не управимся и за два дня, — продолжал Уттаке. — Это был твой выбор, не мой. — И тому есть причина. Идём. Впереди долгий путь. Поговорим позже, у костра. Они шли дальше, ловушка за ловушкой, поворот за поворотом, а лес вокруг постепенно менялся. Деревья становились ниже, и среди ельника всё чаще попадались осины. День клонился к закату, свет мерк, и в воздухе повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь криками птиц, прыгающих с ветки на ветку. «Слишком много их, и кричат они как-то странно», — вдруг подумал Филипп, и его невольно пробрала дрожь. Впереди маячила чёрная фигура Уттаке. Хруст мокрого снега под ногами сливался с журчанием сотен невидимых ручейков, бегущих подо льдом. Филипп почувствовал нарастающую нервозность. Ему раз или два показалось, что между деревьев мелькнула тень — то ли зверя, то ли крупной птицы. Он резко остановился, оглядываясь по сторонам, но сквозь густой подлесок трудно было что-то разглядеть. Внезапно он осознал, что уже давно не попадалось капканов, но Уттаке продолжал идти вперёд, словно не замечая этого. Осин становилось всё больше — серое, призрачное воинство, окружающее их со всех сторон. Крики воронья звучали всё пронзительнее, и Филиппу становилось всё более не по себе. Что-то было не так. Уттаке шёл машинально, продираясь сквозь кустарник, не обращая внимания на ветви, хлеставшие его по лицу, будто спешил на чей-то зов. Филипп вдруг ясно понял: туда, куда они идут, им совсем не нужно. Наоборот, нужно поворачивать назад — и как можно скорее. — Уттаке! Тот не отреагировал, продолжая идти вперёд. — Уттаке! Филипп рывком сократил расстояние между ними и схватил индейца за плечо. Уттаке резко развернулся, перехватив его руку, и они оказались лицом к лицу. В этот момент Филипп явственно ощутил холодную волну страха, пробежавшую по его телу. Лицо Уттаке было искажено, а взгляд — пустым, словно у мертвеца. Филипп мог поклясться в этом. Ему сразу вспомнилось, как он сам, умирающий, брел через лес, а вокруг него толпились мертвецы, тянувшие к нему свои костлявые руки. Если бы не Гала, он бы, возможно, до сих пор блуждал среди этих призраков. Филипп отшатнулся. — Уттаке, — его голос звучал сдавленно и чуждо. — Что с тобой? Индеец обхватил лицо руками и начал яростно тереть его, словно пытаясь стереть что-то невидимое. Он что-то шептал на своём языке, а потом вдруг уставился на Филиппа, будто впервые его увидел. — Ты... всё ещё здесь? Старый Кэм был прав, духи благоволят тебе. — Идём отсюда, скорее, — прошептал Филипп, и Уттаке, казалось, наконец пришёл в себя. Филипп был с ним полностью согласен. До сумерек они прошли ещё около лье. Наконец среди шума сотен ручейков послышался глухой рокот реки, а между деревьями замелькали лучи заходящего солнца. Подлесок поредел, но теперь приходилось карабкаться по крутым склонам. Снег скрывал глубокие расщелины между камнями, в которые можно было угодить, как в ловушку. Деревья стали реже, в основном сосны, а не тот зловещий осинник, который Филипп не хотел вспоминать. Уттаке по-прежнему шёл впереди, искусно обходя расщелины. Иногда он пропадал из виду, скрываясь между валунами. Теперь они двигались вдоль каменистого берега реки. — Там дальше будет бобровый затон, — объяснил Уттаке, когда Филиппу удалось поравняться с ним. — Если бы мы шли быстрее, завтра до захода солнца закончили бы с этим делом. — Если бы тебя не понесло в то чёртово место, — не удержался Филипп. — А что это, кстати, за место? — Лучше прибавь шагу, пока совсем не стемнело. Филипп был готов удесятерить усилия, лишь бы не оставаться наедине с Уттаке ещё один лишний день. Река нырнула в ущелье между скал. Тропа вилась поверху, откуда был виден берег, усыпанный крупной галькой. Снег у воды почти растаял, только у отвесных стен лежали грязно-белые сугробы. Вдруг Уттаке остановился, как вкопанный, сбросил наплечный мешок и быстро лёг на живот. Знаком он велел Филиппу сделать то же самое. Филипп ничего не слышал, кроме рокота реки на порогах ниже по течению. Видел он только камни да кусты, припорошенные снегом, торчащие по берегу то тут, то там. На другой стороне реки в свете заходящего солнца чернел лес. Ничего подозрительного, совсем ничего. — Принюхайся, — прошептал Уттаке. Филипп втянул носом воздух и уловил слабый запах жареного мяса. — Идём быстро, — Уттаке снял снегоступы, отполз назад и нырнул за деревья. Филипп последовал за ним. Они прошли около сотни шагов, и здесь запах стал явственнее — ветер доносил его от реки. Даже сквозь шум порогов они услышали голоса, но пока было непонятно, кто это. Уттаке взял томагавк и ружьё, остальное бросил и, пригнувшись, двинулся к отвесному краю. Филипп проверил своё ружьё и мысленно чертыхнулся — порох отсырел! Времени возиться не было. Он взял в одну руку томагавк, в другую — длинный охотничий нож и присоединился к Уттаке. Подполз к краю и глянул вниз. Их было семеро. Они сидели у небольшого костра и жарили мясо, насадив его на шпаги. Ружья и вещевые мешки лежали у подножия скалы, в нескольких шагах от костра. Говорили они тихо, так, что невозможно было разобрать слов, но Филипп сразу понял: это французы. Понял это и Уттаке. Филипп повернулся и посмотрел на индейца. Тот сидел на корточках, сгруппировавшись, как зверь перед прыжком. Ещё миг — и Уттаке издал короткий хриплый вопль, прыгнув прямо на французов. Его томагавк сверкнул в воздухе, разя направо и налево. Машинально Филипп последовал за ним. В голове мелькнула мысль: открыть себя соотечественникам, убить Уттаке и присоединиться к французам. Но было уже поздно. Один из солдат бросился на него со шпагой, на которой всё ещё болтался кусок мяса. Филипп парировал удар топором, а левая рука с ножом молниеносно настигла горло противника. Уттаке сражался с тремя, нет, уже с двумя — один лежал с раскроенным черепом. Филиппа атаковали ещё двое, а один бросился к ружьям. Топор, брошенный Филиппом, вонзился ему между глаз, прежде чем тот успел навести оружие. Вместо топора Филипп схватил шпагу первого убитого им француза и быстрым ударом в шею остановил ещё одного. Уттаке тем временем один за другим расправлялся со своими противниками. — Я сдаюсь! — крикнул последний выживший, бросая оружие. Рыжий, конопатый, измождённый, на вид совсем мальчишка. «Напрасно!» — Филипп в ярости отбросил клинок. Всё выходило скверно. Он чувствовал себя игрушкой в руках судьбы. Уттаке издал победный клич, выдернул из черепа врага томагавк и, посылая французу жуткую ухмылку, облизал окровавленное лезвие. — Теперь ты — мой пленник, — провозгласил он, связывая юноше руки за спиной. Затем оглядел побоище. — Только бобра вытащить из моей ловушки и могут, — презрительно сплюнул он. Уттаке подошёл к ружьям, взял и осмотрел каждое: — Взгляни! Филипп нехотя приблизился. Три ружья из семи были старые, с колесцовым замком, остальные — кремниевые. Одно из них почти пришло в негодность, а другое, наоборот, было новое, толком не обстрелянное, с голландским клеймом на прикладе. — Неплохо, — сухо заметил он. — Хорошая охота, — Уттаке достал нож и схватил за волосы одного из убитых им французов. Филипп мельком взглянул на пленника. Тот содрогнулся всем телом, глядя, как скальпируют мёртвого товарища. Лёгкая добыча для такого матёрого хищника, как Уттаке. Филипп почти жалел, что не успел заколоть мальчишку до того, как тот крикнул «сдаюсь». Это было бы единственное милосердие, на которое пленник Уттаке мог бы рассчитывать. — Не стой, Росомаха, мы ещё не сделали того, зачем пришли. Нам нужно добраться до бобрового затона. Обыщи мешки, но сначала — скальпы. — Что? — Ты должен снять скальпы, чтобы всё племя увидело доказательство твоей победы. — Мне это ни к чему. — Ты должен, — Уттаке быстрым движением оскальпировал последнего из своих мертвецов и принялся за лица, делая надрез от подбородка до линии лба. Спрятав трофеи в напоясной сумке, Уттаке скрестил руки на груди, пристально глядя на Филиппа. — Давай. Докажи, что ты — один из нас. Филипп не шевелился, с ненавистью глядя на вождя. Он уже готов был бросить вызов, но рассудок взял верх над чувствами. Даже если он одолеет такого могучего воина, как Уттаке, это будет стоить ему здоровья. Он ещё не до конца восстановился после встречи с медведем. А с этим сопляком, уже успевшим наложить в штаны, они попросту заблудятся в лесу. Продолжая смотреть на Уттаке с вызовом, Филипп схватил за волосы первое попавшееся тело и сделал всё то же, что делали индейцы. Сняв скальпы с остальных, он швырнул их к ногам Уттаке. — Возьми, можешь показать их племени. Уттаке наклонился, поднял скальпы и шагнул к Филиппу, вложив их ему в руку. — Это твои мертвецы, теперь их духи служат тебе. Филипп посмотрел на слипшиеся от крови комки волос в своей руке. «Он прав. Это мои мертвецы», — со вздохом он сунул скальпы в напоясную сумку. Унести добычу в руках было невозможно, поэтому Уттаке приказал пленнику сделать волокуши, на которые погрузил вещевые и спальные мешки, а также оружие убитых французов. Перед тем как оставить мёртвых диким зверям, Уттаке обыскал их и забрал то, что пришлось ему по вкусу. Он также снял с них крестики и ладанки и с размаху бросил в реку. Внимание Филиппа привлекли часы-луковицы одного из французов. Серебро с эмалью, безделушка, которая сойдёт разве что для какого-нибудь провинциального «чиглока». Маркиз дю Плесси никогда бы не взглянул в сторону подобной безвкусицы. Но маркиз сейчас, вероятно, блуждал по галереям Версаля среди призраков опальных дворян, а не занимался мародёрством в самом сердце американских лесов. Часы оказались полезной вещью и, к радости Филиппа, были снабжены миниатюрным компасом с магнитной стрелкой. Находка стала настоящей удачей. Одной проблемой меньше, и теперь побег казался Филиппу не таким уж безумием. Когда они были готовы выступить в путь, уже стемнело. Решено было отойти от места побоища подальше, чтобы избежать диких зверей. Река не давала сбиться с пути, а на небе взошла луна. Отдых был необходим. Филипп чувствовал боль в нижних рёбрах, и она отвлекала его от всех остальных размышлений. Уттаке же, казалось, был чужд усталости. Он мерно вышагивал вперёд, а за ним тащился привязанный пленник с волокушами. Филипп не мог позволить себе слабости, поэтому не отставал от Уттаке. А у того было одно очевидное достоинство — вождь говорил редко и по делу. Наконец они нашли удобное место для ночёвки. Глубокая впадина в скале, а над ней острый выступающий край, который, если понадобится, мог защитить от дождя или снега. Небо над головой было безоблачным и звёздным, но Филипп уже уяснил, что погоде в этих краях верить нельзя. Костром занимался сам Уттаке, презрительно бросив, что от бледнолицых и тут нет никакой пользы. Но Филиппу было не до того: он бросил на землю мешок из шкур и, вытянувшись во весь рост, дал роздых усталому телу. Желудок требовал еды, но сон одолевал сильнее, противиться ему не было сил. Проснулся Филипп среди ночи, голодный и бодрый. От костра остались еле тлеющие угли. Филипп поднял голову и огляделся. Уттаке и пленника не было видно. Филипп сел, настороженно вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Вдруг какой-то сдавленный стон сквозь привычные звуки бегущей воды привлек его внимание. Филипп поднялся и, прижавшись спиной к скале, стараясь ступать тихо, как индейцы, выбрался из пещеры. Никого. Тяжелое хриплое сопение раздавалось из-за огромного привалившегося к скале валуна. Филипп вытащил нож, спрятав его в складках одежды, чтобы лезвие не блеснуло в лунном свете и не выдало его. Крадучись, он обогнул валун и оторопел. Мальчишка —пленник стоял на коленях, уткнувшись лицом в гальку, а сзади на него навалился Уттаке, двигаясь в такт утоляемой похоти. С каждым толчком по телу юноши пробегала судорога, и в один жуткий миг Филиппу показалось, что француз уже мертв. Он отступил, под ногой хрустнула галька. Уттаке медленно повернул голову, и в тусклом свете луны его перекошенные ухмылкой губы казались черными. Он торжествовал, понял Филипп, торжествовал над ним, над тем отцом д’Оржевалем, над Богом, над всем живым, точно ворон, пировавший мертвечиной. Филипп отвернулся и пошел прочь. Голода он больше не чувствовал. Утро принесло ледяной дождь. Подморозило так, что и уцелевший снег, и берег реки покрылись словно сахарной глазурью. Гололёд не позволял идти быстро. Да что там идти — Филиппу казалось, что они тащатся со скоростью улиток. О том, что случилось ночью, не говорили. Заметив на губах юноши запекшуюся кровь, Филипп догадался, в чём дело. — Ты отрезал ему язык? Уттаке пожал плечами. — Он рассказал мне всё, что нужно. Филипп промолчал. Это не его дело. Когда они вернутся, он начнёт готовиться к побегу. До затона добрались только ближе к полудню. Они обходили торчащие из-под заиндевелого снега хатки, где в подводном канале устанавливались ловушки. Уттаке раскапывал тушку, снимал шкуру, затем возвращал ловушку на место, засовывая для приманки ивовые ветки. Добыча была неплохая. За пару часов они собрали около двух дюжин шкурок. Уттаке был доволен настолько, что оставил при себе свои насмешки. Это было очень кстати, потому что Филипп не знал, сколько ещё сможет терпеть его общество. Он был готов идти всю ночь, но погода не позволяла, поэтому, когда начало смеркаться, они были вынуждены заночевать. Развели костёр, и Филипп, у которого со вчерашнего дня во рту не было ничего, кроме двух черствых маисовых лепёшек, жадно принялся за еду. Мясо он щедро запивал ромом из фляги, найденной среди вещей одного из французов. Уттаке рома не пил. — Вы, бледнолицые, одурманиваете нас этим пойлом, лишающим рассудка. Но мы — кремень, кость этой земли. Нам не нужна эта дьявольская огненная вода. «Ну-ну, посмотрим, как Глэйдэйнохче станет разделять твои убеждения, когда ты отправишься на свидание к Сатане», — подумал Филипп, ухмыльнувшись Уттаке и делая длинный глоток из фляги. — Пей, Росомаха. Но если ноги не понесут тебя завтра, пеняй на себя. После трапезы Уттаке сыто откинулся назад, опершись на локоть. Его взгляд скользнул к пленнику. Тот жался к одному из камней, среди которых устроили привал. Его спутанные кудри отливали медью в рыжем свете костра. — Хорошие волосы. Цвета солнца. Такой скальп стоит дорого. Я бы носил его на поясе во время праздников, — Уттаке плотоядно улыбнулся. — Этим летом мы соберём большой урожай скальпов. — Может да, а может и нет. Твоим предшественникам это не удалось. — Они — не я. Мои братья доверчивы. Они не понимают, что ингизы играют ими. Один год они дорого платят за скальпы могикан, потом — за делаваров, — Филипп припомнил рассказы Перро о том, что за скальпы индейцев-союзников французов англичане предлагают двойную или тройную цену, — и пока мои братья радуются хорошей сделке, новым землям, обменивают бобровые шкуры на ружья, ингизы подбираются всё ближе и ближе. Они присылают мне подарки, — тут Уттаке показал кинжал с резной рукоятью, на которой Филипп с удивлением узнал эмблему Рескатора, — но Уттаке не верит бледнолицым. Если мы объединимся, пусть даже придётся заключить союз с племенами севера и востока, мы будем сильнее бледнолицых. Мы будем убивать. Верховный дух не одобряет, но это правильно, потому что мы делаем это ради тех, кого любим. Только вы, бледнолицые, готовы продать свою свободу за возможность жить дольше и есть сытнее. Душа Уттаке страдала при мысли о том вечном соблазне, который приводит индейцев к ногам белых, к ногам этих предателей и безжалостных палачей, с неискоренимой надеждой, что, быть может, на сей раз это будет именно он, Бледнолицый Предок, чей приход предсказывали все жрецы и все древнейшие легенды. Зачем себя обманывать надеждой? Ты же знаешь, что это не он, что он никогда не придет. Бледнолицый Предок не существует, его нечего ждать. «Что за малодушие, — думал Уттаке, — верить в эту несбыточную мечту, искать в ней величие, силу, победу, покровительство... Неужели в нас ещё мало стреляли из мушкетов, мало спаивали огненной водой, пожирающей нашу расу, как огонь пожирает лес?» Чтобы избавиться наконец от искушения, в которое белые ввергают его братьев, их надо всех убить и добраться до их душ. Но всё дело в том, что у белого человека нет души. Его душа — это шкура бобра! Филипп пожал плечами. — Хороший план. Но чтобы его осуществить, тебе надо будет жить достаточно долго, а ты, Уттаке, ищешь смерть. Поверь, долго искать не придётся. — Будь у меня враги, способные противостоять мне, я был бы уже мёртв. Я не прячусь за каменными стенами, вот я перед тобой, Росомаха, — Уттаке залился тихим смехом. — Тебе не нужны враги, ты сам погубишь себя, — презрительно бросил Филипп и отвернулся. Уттаке неожиданно разозлился. Он швырнул в костёр кость и резко поднялся. Филипп тоже вскочил на ноги, его рука легла на эфес шпаги, принадлежащей одному из убитых им французов. Уттаке как будто не заметил этого жеста. Он перешагнул через угасающий костёр, подошёл к пленнику и вздёрнул его за волосы. Филипп заметил остекленевшие от ужаса глаза мальчишки. Уттаке потащил его за камни, а Филипп так и остался стоять на месте. Он сидел у костра, допивая ром, когда Уттаке вернулся. — Добра и зла не существует, Росомаха. Это ложь, навязанная мёртвым Богом. Торжествует тот, кто постиг это знание. Люди слабы, всегда будут слабы в своём заблуждении, и ты сможешь заставить их делать то, что ты хочешь. Покажи им настоящее зло, они склонят головы, а тебе это не будет стоить ничего, — сказав так, Уттаке лёг на шкуру и мгновенно уснул. Филипп ещё долго смотрел в костёр, размышляя над словами индейца. Была глубокая ночь. Заухала сова. Где-то завыл одинокий волк. Да, Волчий час. Филипп встал и на нетвёрдых ногах пошёл туда, где Уттаке оставил связанного по рукам и ногам пленника. — Вы пришли из форта Святой Анны? Мальчишка кивнул. — Сколько дней пути отсюда? Десять пальцев — десять дней. Да, в нынешнем состоянии ему не дойти. — Ешь, — он протянул юноше кусок холодного мяса, но тот даже не притронулся к угощению. Филипп не видел его лица, но когда прикоснулся к нему, почувствовал, что юношу бьёт крупная дрожь. Он сжался под его рукой, как побитый пёс. Филипп взял мальчишку за волосы, откинул голову назад и влил в его горло остатки рома. Бросив на землю пустую флягу, он привалился спиной к камню и вытянул ноги. Волчий вой, шум леса и рокот реки отдалились, пока не исчезли, вытесненные потоком воспоминаний. Покажи им настоящее зло, они склонят головы, а тебе это не будет стоить ничего. Норжен. 1663 год. Они сражались с турками на территории Священной Римской Империи. После двухдневной кровопролитной битвы ему удалось обратить в бегство войска Фазыл Ахмед-паши. Турки отступали в спешке, бросая своё добро, так что, когда Филипп вошёл в шатёр османского военачальника, диван ещё хранил тепло его тела. Победа, хоть и была славной, обошлась дорого. Турки пользовались поддержкой города, получая оттуда провизию и фураж. Если они и вышли за городские стены, то лишь для того, чтобы играючи разбить кучку французов, ведь им благоприятствовали и погода, и природа, и сам Аллах. Однако Филипп приказал части своих солдат отвлекать внимание противника: жечь костры, а кавалерийским разъездам появляться то тут, то там, дразня турок. Сам же под покровом ночи повёл основные силы в обход. Паша, располагая своё войско, был убеждён, что защищён с тыла естественным укреплением в виде болот. Но Филиппу удалось найти проводника, который вывел французов через трясину. На восходе солнца основные силы французов ворвались в лагерь ничего не подозревающих османов. Бой завязался жаркий, турки превосходили численностью. Несмотря на то, что паша с небольшим отрядом сумел прорваться и бежать, победа была полной: взяли нескольких высокопоставленных пленников и богатую добычу. В полдень Филипп въезжал в Норжен, где на главной площади его приветствовал бургомистр в окружении высокопоставленных горожан. — От лица всех достопочтенных горожан приветствую вас как нашего спасителя от неверных. Природа щедро наделила бургомистра красноречием, и он продолжал петь дифирамбы храбрости французов, а остальные члены делегации кивали, точно рыночные болванчики. Взгляд Филиппа скользнул по сытым лицам, по безвкусным дорогим одеяниям: — И всё же, видно, турки обошлись с вами не столь сурово, раз вы продолжаете процветать. — О, нам пришлось склониться перед их требованиями, ведь гнев магометан мог обрушиться на наши головы. У меня трое взрослых дочерей, я не мог допустить, чтобы они закончили свою жизнь в гареме какого-то богопротивного мирзы. — О, да, для гарема мирзы сойдут и дочери бедняков, — в лагере турок французы обнаружили сотню перепуганных девиц, захваченных в плен. — Сироты, крестьянки, те, кому подобная жизнь показалась лучше, чем нынешняя, — отмахнулся бургомистр. Дальше он сетовал на бедственное положение города: гарнизон был мал, а стены недостаточно крепки против турецкой саранчи. Филипп кивал — именно так всё и было. Маленькие городки падали перед турецкой армией, как карточные домики, стоило только дунуть. Бургомистр прямо говорил, что не один Норжен поступил точно так же. Закончил он тем, что предложил устроить пиршество в честь победителей. Филипп не стал отказываться: — Будем счастливы увидеть ваших красавиц-дочек. Мои офицеры уже сто лет не имели чести общаться с дамами. Бургомистр выполнил просьбу. На балу присутствовали две его старшие дочери и супруга, а также жёны и дочери первых горожан Норжена. Соседки по правую и по левую руку наперебой старались привлечь внимание Филиппа, но он пил вино, погружённый в глубокую задумчивость. На пышной груди супруги бургомистра сверкала драгоценная брошь в виде экзотической птицы. — Прекрасная вещица, мадам. Подарок Фазыл Ахмед-паши вашему супругу за сговорчивость? — О нет, что вы! Это подарок моей матушки-венецианки, — она отколола брошь и протянула её маркизу. — Пусть этот маленький презент послужит знаком моей искренней благодарности. Надеюсь, вашей невесте она придётся по вкусу. Филипп покрутил украшение между пальцев и бросил на стол. — Я обручён с Белонной, мадам. Что же до моей матери, она покинула свет и удалилась в монастырь. Он повернул голову к одной из дочерей бургомистра, сидящей по правую руку. — А ваши серьги, сударыня? Тоже подарок вашей венецианской бабки? — Девушка поспешила последовать примеру матери, хоть и сделала это с некоторым испугом. — Прошу вас, примите, — сказала она дрожащим от волнения голоском. — О, да у меня уже целый гарнитур! Шантильон! Юноша-оруженосец сию же минуту возник перед ним. На его губах играла дерзкая улыбка. — Как вам эти серьги? — Слишком дамские для меня, монсеньор. — А, по-моему, недурно! — Филипп приложил серёжку к уху фаворита. — Я дарю их вам. Маркиз сделал длинный глоток вина. — Скажите, Шантильон, что вам ещё нравится из украшений этих прелестных дам, и вам тут же подарят! — Мне? — Шантильон насмешливо вскинул брови. — Что бы я хотел? Ага, вот эти сиськи! — он указал на супругу бургомистра. Повисло долгое молчание. Дама сперва покраснела, затем побледнела, беспомощно глядя на своего супруга. — Милостивый государь, — дрожащим голосом начал бургомистр, — вы забываетесь! Мы свято чтим закон гостеприимства, но вы переходите все границы! — Закон гостеприимства? — Филипп сощурил глаза, глядя на бургомистра, как змея на жаворонка. — Так мы здесь гости? О, нет, нет и ещё раз нет! Как же вы ошибаетесь, милейший! Ахмед-паша был здесь гостем, но мы разбили его и вошли сюда как победители. Вы потчевали турок в этом зале? Можете не отвечать! Вместо того чтобы задержать их, пусть ненадолго, вы снабжали их провизией и фуражом. Что вы сделали, чтобы изгнать их с христианских земель?! Молчите? Ну что ж, кто-то должен призвать вас к ответу. Шантильон! — тихо, но так, что было слышно на весь зал, произнёс он. — Берите эти увядшие сиськи, если они вам по нраву, я же предпочитаю молодость! Он схватил одну из дочек бургомистра. — Сударыня, первый танец — мой! Треск разрываемой ткани грянул, как призыв «в атаку!». В полдень следующего дня Филипп покидал разорённый Норжен. В битве при Раабе он проявил чудеса храбрости. Его кавалерия форсировала реку и клином врезалась в пехоту противника. Избиваемые со всех сторон турки бежали. Тем же вечером его пожелал видеть принц. Конде беседовал со своими генералами. Когда Филипп вошёл к нему в шатёр, Монсеньор велел всем удалиться. Они остались вдвоём, молча глядя друг на друга. Принц сверлил его взглядом, гнев обострил его и без того резкие черты, сделав похожим на коршуна. — Итак, — отрывисто вскричал принц, — объяснитесь, сударь! — В чём, ваше высочество? Конде схватил со стола конверт и швырнул его Филиппу. — В этом! Какое бесстыдство! Филипп едва взглянул на письмо. — Мне нечего объяснять, монсеньор. Я сделал то, что счёл нужным. — Изнасиловать знатных горожанок! Первых дам города! Кощунство! Бьюсь об заклад, император Леопольд будет требовать у Папы вашего отлучения! Посол в Париже уже, верно, в приёмной Его Величества! — Принц покраснел от возмущения. — Вы думаете, это сойдёт вам с рук? Лучшее, что вас ждёт, — это пожизненное заточение! Молитесь, чтобы это не был замок Иф! — Турки были разбиты благодаря мне, и вот какова награда? Отлучение и заточение? — Филипп сохранял спокойствие. — Вы перешли черту, которую даже турки не посмели пересечь, — мрачно произнёс принц. Гнев его проходил так же быстро, как и вспыхивал. Теперь он смотрел на Филиппа с участием: — Вы знаете, как дороги мне, маркиз! Вы — тот сын, о котором я всю жизнь мечтал! Скажите, какой дьявол вселился в вас, что вы совершили столь дурное дело? — Монсеньор, турки на своём пути не встречали преград. Мелкие города открывали перед ними свои ворота, амбары и кошельки. И что же с этим делать? Пожурить? Пригрозить? Тут требовалось что-то посерьёзнее! Наказание для одних, столь скандальное и беспрецедентное, что могло бы послужить предупреждением для других. А монастырь кармелиток в Испании? Да в Пиренеях на каждом шагу эти проклятые монастыри, в которых укрываются и получают помощь наши враги. Чего не сделали другие, сделал я. Тогда мне тоже грозились отлучением, и вот я здесь, готовый пойти на всё ради нашей победы! — Вы попадёте в ад, маркиз, — вздохнул Конде. Но Филипп видел, что он понемногу признаёт его правоту. — Если ад есть, монсеньор, то я и так туда попаду. Ну, а если его нет, я заплатил лучшую цену. Я беру вину на себя, но победу королю преподнесёте вы. — Да, в ваших словах есть резон. Конде подошёл к Филиппу и хлопнул его ладонью по плечу: — Я постараюсь представить вас перед королём в самом выгодном свете. И уж, во всяком случае, ваши подвиги перевешивают ваши грехи. Ступайте! Приятели советовали ему после окончания военной кампании на некоторое время скрыться в Плесси, подальше от возможного гнева короля, но Филипп не только направился в Париж, но и по приезду явился прямиком ко Двору. Король прогуливался с Луизой де Лавальер по тенистым аллеям Сен-Жермена в компании молодых придворных. Дерзкое появление маркиза, идущего как ни в чём ни бывало навстречу Его Величеству, было встречено гробовым молчанием. На какую-то долю секунды Филипп и сам решил, что пропал, но Людовик улыбнулся, делая знак приблизиться. — Вы проезжали через Люксембург? — спросил он. — Да, Ваше Величество. — И что же там? Теплее или холоднее? — Холоднее, Ваше Величество. — Вот видите, сударыня… — обратился король к одной из дам, а Филипп с облегчением занял место среди придворных. За проявленную доблесть в турецкой кампании он был назначен бригадным генералом, а год спустя получил маршальский жезл.

***

Волчий час близился к концу. Небо на востоке посерело, скоро начнёт светать. Филипп очнулся, чувствуя, как каждая пядь его тела болит от холода и неудобной позы, а главное — от выпитого рома. Левый бок затек от того, что мальчишка-пленник во сне прижался к нему, пытаясь согреться. Филипп посмотрел на него и вдруг ощутил острый прилив сострадания. Живы ли его родители? Ждут ли его сейчас дома? А возлюбленная? Или, может, даже невеста? Была ли она? Филипп погладил его по голове, юноша вздрогнул и открыл глаза. Серый полумрак скрывал многое, но не различить мольбы в этом опустевшем взгляде было невозможно. — Я спасу тебя, — прошептал Филипп. Одной рукой он обнял юношу, укачивая его, точно родного сына, другая рука скользнула за пояс. Быстрым, но благоговейным жестом Филипп перерезал юноше горло. — Спи, теперь никакое зло тебе не страшно. Филипп не слышал, как подошёл Уттаке, но почувствовал его присутствие, взгляд его чёрных пустых глаз. Тогда он поднялся, медленно распрямляя члены. Став лицом к лицу с Уттаке, он поднял нож. — Я убил твоего пленника, Уттаке, и лишил тебя добычи, а теперь я бросаю вызов тебе. — Нападай, — ответил индеец, вытаскивая нож. Хмель как рукой сняло. Они кружили в танце смерти, не уступая друг другу в ловкости. Филипп делал выпад, но Уттаке уходил от удара, пытаясь тут же перехватить противника. Филиппу хорошо была знакома эта тактика, он научился ей, когда подглядывал за схватками бандитов на кладбище Святых Мучеников. Сперва Уттаке сыпал насмешками, не веря, что противник способен с ним потягаться, но теперь его лицо было сосредоточено и покрыто бисером пота. Лезвия ножей мелькали в сером свете утра. Первый луч солнца принёс Филиппу победу, поймав его на лезвие, он на мгновение ослепил врага. Воспользовавшись этим, он сбил индейца с ног, заставив выронить оружие, и в то же мгновение приставил нож к его горлу. Уттаке лежал под ним, тяжело дыша, но в его глазах не было страха, а губы растянулись в улыбке. — Давай, Росомаха, бей! Филипп сделал короткий замах, но лезвие остановилось, не достигнув цели. Момент для убийства был упущен. Никакой сладости победы он не испытал, а только усталость и опустошение. — Слишком лёгкая смерть для тебя, ты заслуживаешь большего, — бросил он, вставая и опуская нож. — Ты слаб, Росомаха, — сказал Уттаке, поднимаясь следом. — Когда-нибудь ты будешь вспоминать этот день и проклинать свою нерешительность. Ближе к вечеру они добрались наконец до поселения. Не говоря ни слова, Филипп скинул с себя верхнюю одежду, бросился на постель и уснул мёртвым сном.