Уголек

Серые стены уходят высоко вверх, колонны разветвляются, переплетаются между собой и лучами мягкого полусвета и напоминают лес. Под стать чертогам их хозяин – величественная фигура в серых одеяниях. И хоть был он похож на сыновей Эру, но незримая и вместе с тем ощутимая сила и мудрость выдавали в нем одного из стихий мира. Высокий рост позволял ему в любого эльфа или человека вселять трепет, но сейчас преимущество обернулось против него: ему приходилось смотреть куда-то себе под ноги, ибо Перворожденному перед ним было от силы лет десять. Хозяин почувствовал, что выпадает из образа. И действительно, новоприбывший трепета не проявлял, а с любопытством крутил головой и даже шагнул вбок, поискать источник света. Не решив сию загадку, он обернулся к вала. – А где это я? «Тяжелый случай», – подумал тот, а вслух сказал: – Сам-то как думаешь? – Ну-у, – мальчик поскреб пальцем переносицу. – В нашем поселке каменных домов нет. На дворец короля Трандуила не похоже – папа там пару раз был, но не говорил про такие хоромы… Эсгарот? Только это далеко! Как туда попасть с Зеленолесских холмов? Не, сдаюсь. – Хм. Совсем тяжелый случай. Ладно, по порядку. Как твое имя? – Юулэ, – эльфенок шаркнул ногой и слегка поклонился. – А вас как звать? Но хозяин не ответил – слишком был занят недоумением. Он еще раз осмотрел гостя: светло-льняные вихры до плеч, светло-серые глаза, вертлявостью не отличается, чумазостью тоже, даже с учетом обстоятельств. – Юулэ, «уголек»? Странный выбор. Кто додумался до такого? – пробормотал вала себе под нос, но эльф все равно услышал и просиял: – Это материнское имя. Мама его почти сразу после моего рождения дала. Я зимой родился, вокруг стояли жаровни с углями для тепла, вот так и получилось. – Все равно странно. Считалось, что амилэссэ, материнские имена, несли в себе предвиденье судьбы или сущности ребенка, но вала в упор не видел, как к данной ситуации прикрутить «последний тлеющий уголь в золе». Видимо, мать бедолаги не слишком серьезно подошла к родительским обязанностям. Стоять и глядеть под ноги стихии надоело, и все равно торжественная атмосфера не задалась. Так что он сел на неведомо откуда взявшийся стул, а еще один стул поменьше придвинул гостю. – Ты всегда незнакомцам называешь самое важное имя? Атарэссэ нет, что ли? – Не-е, есть, – Юулэ взгромоздился на стул. – Ривион. Раз зимой родился. Но мамино имя мне больше нравится, оно теплое. И запоминают его быстро – все сразу такие круглые глаза делают, как вы сейчас. А... а все-таки, где мы? Вала мысленно сделал себе пометку, что надо бы сменить тело, раз уж так привык к нему, что эмоции отражаются на лице непроизвольно. – Скоро сам поймешь. Продолжим. Что ты помнишь последним? – Ну-у, – эльф поерзал, поболтал ногами. Похоже, игра в угадайку ему нравилась. – Там цветок был. Самый большущий и красивый колокольчик во всех холмах. Прямо просится в венок. Ну и что, что склон крутой, я дома и не на такие деревья залезаю. Всяких трещин полно, прям лестница. Лез, значит, лез… Вала терпеливо слушал, надеясь дождаться сути когда-нибудь. Нет, все-таки со взрослыми проще. – День хороший такой! Птички поют, солнце совсем как летом. Птицы... А, вспомнил! Шагаю вбок – а на уступе, куда наступить хотел, гнездо! Дроздиное, голубые такие яички. Вот, чтоб их не раздавить, я встал на самый краешек. Дальше... – мальчик зажмурился, провел перед собой ладонью. – Камень отломился, что ли? Или я поскользнулся? даже не понял. Все как кувыркнется!.. Ой. Он схватился за затылок, потом посмотрел на руку. Ладонь была чиста, сквозь нее просвечивал смутный узор на полу. – Ой. Он перевел совершенно круглые глаза на вала, шепнул что-то одними губами. – Да, – ответил тот. – Мандос. Добро пожаловать. Для этого он и выслушивал истории приходящих сюда. Не ради сведений – любой момент прошлого он мог проверить по гобеленам супруги Вайрэ, а будущее видел сам, если хотел (только смотреть тоску голимую хотелось редко). Но умершие, рассказывая о последних действиях и чувствах, быстрее свыкались с произошедшим и могли взглянуть на свою жизнь под другим углом. Затем полагалось вынести приговор – указать на крупные ошибки, которые довели до смерти такой, и отправить в залы Мандоса для дальнейшего самокопания (или сразу за Грань, если человек попадался; а гномов – к Ауле на хранение). На этом месте Намо все-таки обратился незримо к Вайрэ – покойники могут и упустить какую-нибудь важную деталь. Подумал. Хмыкнул. Мысленно пообщался с Ваной. – Птички, говоришь, поют… Юулэ, ты у нас Лесной эльф, так? – Ну так, – ответил мальчик рассеянно, все еще ошарашенный открытием. – И ты не понял, что птицы тебе прямым текстом верещали изо всех сил, что там их гнездо? Кстати, это не дрозды, а завирушки. – А? – поморгал Юулэ. – Я ж думал, это они просто от радости, что день такой погожий. – И во-вторых, – продолжил Намо. – Зачем ты хотел сгубить редкое растение? Сорванные луговые цветы быстро увядают. – Ой, тогда хорошо, что я его не сорвал! – эльф «ожил» окончательно и затараторил. – А то бы принес ей вместо цветка солому, и она бы не согласилась стать моей женой. А для этого нужен лучший цветок, ведь она такая красивая! – По… помедленнее можно? – попросил владыка душ, теряя всякую надежду уловить суть.– Какая связь между цветком и браком, кто «она», и не рано ли тебе про женитьбу думать? Юулэ скуксился. – И вы туда же. «Рано, рано…» Ну и что! Я еще вырасту. («Оптимист», – хмыкнул вала про себя.) А леди Малриан такая прекрасная, как… как… – он развел руками, словно ловя подходящие слова, – как земляничная поляна. Вот, и вдруг, пока я расту, ей другой эльф принесет цветок? Надо успевать. – Так при чем здесь цветок? – Ну, я у папы спрашивал, как надо жениться. Он тоже смеялся, и сказал, что для этого надо подарить девушке цветок, а потом станцевать с ней, и все. Намо с трудом подавил смешок. Тем временем воодушевленный эльф сполз со стула и с уморительно-серьезным видом встал на одно колено перед Владыкой Душ. – Пожалуйста! Верните меня в Эрин Ласгален. Обещаю больше не рвать редкие цветы! И птиц слушаться! Только отпустите… Собственно, Мандос так и собирался поступить. Дети эльфов попадали к нему редко, но совет валар решил на всякий случай отправлять их обратно в Эндорэ. По малолетству они еще не осознавали искажения Арды, и Средиземье казалось им удивительным и приятным местом, полным открытий. Оставь их в Амане – будут скучать по своим иллюзиям, баламутить коренных валинорцев, устроят еще поход на восток. Нет уж, одного Феанора стихиям хватило с лихвой. Но чтобы согласие не досталось слишком легко, Намо помолчал, пока в глазах мальчика не заблестели слезы, и только тогда уронил веское «да будет так». А потом добавил: – В свое время. – Какое время? За что? – хныкнул Юулэ и сел на пол. – Не «за что», а законы мироздания. Возвращать душу сейчас в тело не имеет смысла – тело повреждено и не удержит фэа. А воссоздать роа заново можно лишь раз в много солнечных лет, при таком же расположении двух… э-э, звезд и солнца, что и в день твоего рождения. А до тех пор побудь тут, поразмышляй о своем поведении, повспоминай… – У меня столько воспоминаний не наберется, – надулся Юулэ, и вдруг съежился, поднял на Мандоса мокрые глаза, – Но ведь мама с папой меня потеряют! Что они подумают? Им будет грустно. Не, погодите, а как же история про… как их звали, человеческий вождь и эльфийская принцесса из древнего царства… А, Берен и Лютиэн! Намо поморщился. Эту историю он не любил вспоминать и не сразу подобрал слова. – Лютиэн оставила роа добровольно, целым и невредимым. К тому ж она наполовину майа. А Берен – исключение, он вообще не должен был возвращаться. Так что учись ждать. Может, к тому времени передумаешь, останешься. – Нетушки, – мальчик снова вскочил на ноги. – А вдруг никто еще не найдет такого красивого цветка? Я должен вернуться и убедиться! Откуда вы здесь выпускаете души? Я пойду туда ждать, можно? Намо только отмахнулся.