Я эти слова уже слышал

Ване кажется, что все это началось недавно, хотя, на самом деле, прошло уже больше трех месяцев. И от этого еще обидней, ведь они столько лет знакомы, столько дерьма вывезли, и вот результат: Ваня просыпается посреди ночи от кома, застрявшего в горле, и, пытаясь удержать все в себе, несется в ванную, где его долго тошнит ужином. Тогда он ничего не заметил, списав все это на быстрый перекус. Но его тошнило снова. Снова и снова. До тех пор, пока он не увидел, что, вместе с остатками еды выблевал еще и цветок. Уродский, больше похожий на ободранную мохнатую лапку, цветок. Смотря на него, у Вани все похолодело внутри: потому что этого просто не могло быть. Потому что он точно знал, что ни в кого не влюблялся. Он был в этом уверен. Очень хотел верить. Но уродский цветок говорил об обратном, вряд ли Ваня специально решился пожрать это. Вздохнув, он дрожащей рукой вытер пот со лба и прислонился к бортику ванны, напряженно думая. В голове было столько мыслей, и ни одна никак не могла сплестись во что-то хотя бы немного логичное. Они только вернулись с длинного и напряженного тура, в котором Ваня не то что знакомство завести не мог, у него и вдохнуть-то времени не было. Зарывшись руками во влажные волосы, Ваня напряженно думал, проигрывая в голове варианты событий, пытаясь уцепить хоть ниточку из которой он мог бы получить ответ. Но в голову почему-то лезли воспоминания об их поездках, о том, как Мирон таскал еду из его тарелки. О том, как он уставший совершенно не заметил, как уснул на его плече, и Мирон делал вид, что ничего не произошло, о том, как… — Бля, нет, — прошептал Ваня, с силой дернув себя за волосы. — Нет-нет-нет-нет. Можно сколько угодно играть в самообман, говоря себе (себе!) о том, что вовсе он не влюбился, что такого просто не должно случится, но факт оставался фактом: из нутра Вани вышел наредкость странный цветок, наверное, он был таким же особенным, как и одна снежинка. — Пиздец, — снова вздохнул он, вновь почувствовав тошноту, подступающую к горлу. *** Так продолжалось уже три месяца, и Ваня ничего не понимал. Мирон вел себя совершенно нормально, не менял линию поведения, все так же то проводя с Ваней сто процентов своего времени, то пропадая по супер-важным делам. И Ваню в такие моменты штормило, не хуже чем при самой сильной качке. Он радовался, что у этого сраного цветка не было шипов, и просто блевал. Даже Порчи, который обычно старался лишний раз не встревать в обсуждение внешнего вида друг друга (особенно Ваниного, с его-то тягой к смену имиджа), все-таки заметил, что тот сильно похудел. Ваня только плечами пожимал, мол, не высыпается, приболел, может. Заболел, блядь. С каждым днем болезнь, казалось, прогрессировала. Это уже был не единичный цветок, а целые букетища, которые, окрашиваясь в кроваво-красный цвет вырывались из его рта. Они не давали спать, дышать, жить. Ваня был так измотан, что шел к Мирону больше на автомате, потому что сил уже не было терпеть. Тот удивился, увидев его на пороге, но пропустил, наверное, впервые за несколько месяцев более внимательно изучая. — Ты какой-то худой, — заметил он, потянувшись, уже привычным движением ероша Ванины волосы, тот сглотнул, чувствуя жжение во всем теле. — Ну, сорямба, — сказал он. — Мир, я все спросить хотел, какой у тебя любимый цветок? Мирон завис, заинтересованно склонив голову, а потом пожал плечами: — Ну, я к цветам спокойно отношусь, — заметил он. — Но эдельвейсы люблю. — Ну и уродский это все-таки цветок, — сказал Ваня, согнувшись, опираясь руками о колени, стараясь дышать носом. — Эй, Вано, ты чего…? — от прикосновений Мирона легче не становилось. Ваня знал, что цветы не растут просто так, и сам себя этим задавливал. — Да вот, — сказал он, отбрасывая руку и неровным шагом проходя вглубь квартиры. — Решил рассмотреть твои сраные эдельвейсы поближе, так сказать, изучить их изнутри. — Ты… — начал было Мирон, но тут Ваню скрутил очередной приступ, и он совершенно некрасиво выплюнул перепачканный эдельвейс на дрожащие ладони. Мирон в одночасье оказался рядом, охватив его за плечи. — Твою мать, — прошептал он, прижав обессиленного Ваню к себе. — Я не знал… я не знал… — Бля, что ты несёшь, — прохрипел тот. — Не знал, что я в тебя влюбился? Для меня это, бля, тоже новость, так-то. Мирон выглядел растерянным, совершенно не смущаясь беря треклятый, перепачканный цветок в ладонь, рассматривая. — Вань, ты мне нравишься, правда, вспомни все наши посиделки и эти полунамеки, но… — Но ты меня не любишь и вряд ли полюбишь, я в курсе, никакой человек не может такого пообещать, — зло сказал Ваня, вытирая рот ладонью. — Спасибо, что ты хоть не розы любишь, сука. Мирон вздохнул, уткнувшись носом в его макушку. — Проблема в том, — медленно сказал он. — Что таблетки убивают любые цветы в зародыше, но они прорываются, сам знаешь, и в моем случае прорываются тогда, когда уже поздно, поэтому… — … ты никого не хочешь любить, — закончил за ним фразу Ваня. — Да. Это может меня сразу и убить. Ваня криво улыбнулся. Ну, конечно, такого говна всегда хочется избежать, проблема только в том, что это не так работает. И чем больше оттягиваешь — тем сильнее переебывает. Ване терять нечего, его судьба достаточно определенна. Хочешь жить — постарайся. И Ваня постарается, он, блядь, очень хочет жить. *** Издревле считается, что только самый смелый человек может получить себе эдельвейс. Как будто затем, чтобы кому-то сказать о несчастьях и муках усталых людей, у подножия льдов, в царстве вечной немой тишины одиноко растет грустный горный цветок — эдельвейс.