Я эти слова уже слышал

Дима открыл глаза, устало уставившись в потолок. Вся их маленькая квартирка, в богом забытом уголке Германии буквально содрогалась от кашля. Это было одновременно забавно и грустно, что в таком небольшом щупленьком пареньке умещалось столько силы для попыток выкашлять свои легкие. Мирон заболел совершенно непредвиденно и только по своей собственной глупости. Ведь говорил ему Дима: не выебывайся и надевай ты эти теплые вещи, иначе я тебе их сам, блядь, до жопы натяну. Так нет же, Мирон, вообразив себя дохуя взрослым и самодостаточным, поперся под дождь черте знает куда, черте знает зачем. Сказочный долбоеб, короче. У Димы даже сил не было на то, чтобы ругаться, когда Мирон вернулся домой, весь мокрый, дрожащий, с хлюпающим носом, он просто сгреб его в охапку, обнимая и уводя в сторону ванны. Дима не ругался, когда дрожащий, словно воробей, Мирон, сидел на табурете, обхватив руками кружку с горячим чаем, медленно его цедя. Он только вздохнув, предупредив, что открутит его тупую голову, если он заболеет. Ну не было у них денег на лекарства. Совершенно, блядь, не было. *** И Мирон, конечно же, заболел. Утром он очнулся, и почти не мог дышать, был горячим, как печка, и почти бредил, хватаясь за Димину руку. — Тупая голова, — вещал он, прикладывая к раскаленному (и тупому) лбу Мирона примочки, другой рукой пытаясь нагуглить, что вообще делают в таких ситуациях. — Мир, ну ебаный в рот, чем мне тебя лечить? — Лекарствами, — прохрипел он, и тут же зашелся в кашле. — Так, блядь, не издавай звуков, пока я тебя ругаю. Тот лишь улыбнулся, устало закрыв глаза. *** Мирона лихорадило уже третьи сутки, Дима переживал, сгребал все их хилые сбережения, пытаясь прикинуть, хватит ли ему вообще на что-нибудь. Вернувшись домой, неся аспирин, водку и неспелые мандарины, Дима даже порадовался хриплому кашлю, встретившемуся на пороге. Он боялся, что не услышит ничего. — Мир, я принес тебе поесть, говорят, цитрусовые полезно, водку, чтобы сбить температуру, и аспирин, — объявил он, складывая пакет на живот Мирона. Тот потянулся рукой внутрь, и, ощупав фрукт, поднес его к воспаленным глазам. — Он же не спелый, ты в курсе? — Даже больным нудишь, — цокнул языком Дима, открывая водку и, на всякий случай, делая глоток. Его здорово нервировала вся ситуация в целом и то, что Мирону так долго было плохо. Ведь как хорошо было в детстве: болеешь, а бабуля за тобой ухаживала, окружая заботой и вниманием. Из Димы выходила посредственная бабуля, что уж говорить, зато Мирон неплохо справлялся с ролью больного ребенка, постоянно нудя и оглушительно кашляя. — Все, что мне продали: это аспирин и водку, — сказал он, усаживаясь рядом. Дима даже не морщился от едкого запаха пота, который был в душной комнате. Потому что лучше уж Мирон потел, значит, температура хоть немного сдавала, чем это вот все. Тем более, иногда он стирал вещи Мирона, чтобы хоть как-то облегчить участь. Хотя с течением времени это все казалось каплей в море. — Дим, — прохрипел Мирон, оторвавшись от разглядывания фрукта, вытягивая чуть дрожащую, непривычно сухую руку вперед. Тот, не думая, взял его ладонь в свою, переплетая пальцы. — Рано тебе умирать, жидяра, мы еще не собрали стадионы. Мирон слабо улыбнулся, прикрывая глаза. За время болезни он так исхудал, что теперь его лицо больше напоминало гротескную маску. — Мы же с тобой вместе до конца? — Ты будешь моей Нэнси, а я твоим Сидом, да, зай? — улыбнулся Дима, пальцем ведя по его коже. — Сука, — улыбнулся Мирон, снова заходясь кашлем. — У нас с тобой одна судьба, и будет еще сотня стоптанных дорог, так и знай. — Я знаю, Мир, я знаю.