Кобальт-60

Was sie will bekommt sie auch              В Оазисе не было ветра, потому волосы и одежда на сотнях одинаковых трупов не шевелились. Они застыли, словно на фотографии, и ни единого звука не было слышно. Однако всё-таки имело место какое-то движение в небе — по всему небу. Сотни взорвавшихся миров разлетались осколками во все стороны, сталкиваясь друг с другом и исчезая в небытии вне пространства-времени. Быть может, сами временные линии погибших Макс и не были уничтожены, и картина в небе лишь проекция их жизненных путей. Быть может, со смертью каждой Макс разрушался её мир. Возможности узнать наверняка больше не было.              Послышался сдавленный стон. Рука одного из трупов пошевелилась.              Скам схватилась за поражённую глазницу. Боли не было, но странное ощущение, словно от ветра, зудело в пронзённом ножом веке. Зажимая глаз одной рукой, Скам опёрлась на другую и с большим трудом встала. Когда она поняла, что разрезанная бедренная мышца также совсем не болит, она быстро оглянулась. Сначала ей хотелось спрятать свои уродливые раны.              Оторвав несколько полосок ткани от худи, она перевязала глаз и бедро. Натянула рукава до ладоней, пряча вскрытые запястья.       Медленно, без каких-либо мыслей в голове, она прохромала к крыше здания, на которой они с другими Макс собирались осуществить «замещение». Она села там, свесив с крыши ноги, и обхватила руками голову.       Нетрудно было догадаться, о чём она сокрушается. Аномальная Макс, отобрав у неё карабин, сначала дёрнула затвор, уронив один из патронов на землю. С помощью этого патрона Скам смогла бы, как только аномалия уйдёт, последовать за ней в её мир. Но кто-то подсказал этой Макс поднять патрон с Земли, и теперь Скам застряла в Оазисе навсегда.       Хотя, быть может, она думает не об этом, а изо всех сил пытается найти способ сбежать.       Я точно не уверена.       В моём мире, до моей смерти, Скам продемонстрировала отличные харизму и стратегические способности. Но её талант раскрылся именно в управлении большой массой людей, в то время как поиск выхода из наихудших ситуаций — талант, которым она не располагает. Это мой талант. Мой и шестидесятой Макс. Не знаю, когда я начала её так называть, наверное, после письма. Уверена, что в её мире всё будет именно так, как я задумала. Я отвлеклась.       В любом случае, даже я, со своим вышеописанным талантом, не вижу выхода для Скам. Так что, пожалуй, мы с ней действительно застряли здесь навеки. Я надеялась, что моё существование после письма и всего остального ослабится и я, наконец, начну понемногу исчезать. Но почему-то произошло обратное — моё присутствие в Оазисе начало только усиливаться. Возможно, это из-за других законов этого места. Меня это нисколько не радовало — неизвестно, сколько тысяч, миллиардов, гуголплексов лет пройдёт, прежде чем я наконец смогу умереть. И провести мне их придётся вместе со Скам.       В любом случае, это стоило того. Смерть Подсказочника стоила того.       Скам встала, хлопнула себя по щекам и спустилась с крыши. Найдя в подвале здания лопаты, она принялась хоронить трупы.              День первый.       Влияние Подсказочника и пуля карабина Оазиса в моей голове помогали мне поддерживать высокоточные внутренние часы. Сутки в Оазисе никогда не проходили, как на Земле — свет исходил просто из неба, не прекращаясь, так что здесь всегда было дневное время.       Скам успела похоронить первую сотню. Несколько раз она прерывалась на рыдания, но с каждым разом они были всё слабее и короче. Я тоже плакала, когда в своём мире убила их всех, как и шестидесятая двадцать часов назад. Даже в наших гнилых тёмных сердцах нашлось достаточно жалости и нежности.       Она хоронила их далеко от поселения, не делая особо глубоких могил и волоча каждое тело отдельно.              День третий.       Закончив хоронить, Скам начала осматривать поселение. Она искала заметки, указания, инструкции, но информации было явно слишком мало. Я теперь различала отчаяние на её лице, когда оно захлёстывало её особенно сильно. Наверняка она боялась в процессе поиска выхода случайно отменить свою хрональную диссоциацию, ведь это мгновенно её убьёт. Мне стало немного скучно, и я начала пытаться шептать ей на ухо всякие гадости. Пару раз, казалось, она что-то слышала.              День восьмой.       Всё, чем по большей части занимается Скам — рассматривает изобретения двойников. Она не трогает их, осторожничая сверх меры. Не думаю, что она сможет найти что-то — разве что переломает всю эту непонятную технику. Скам перерисовывает изобретения себе в дневник, делает чертежи. Пытается разобраться, как они работают? Но не зная, как работает само место, в котором мы находимся, как можно понять что-то о работе этих приборов?       Я попыталась добраться как можно дальше от поселения. Меня перенесло обратно после пары километров. То же самое произошло и со Скам пару дней назад.       Оазис не отпустит нас, похоже.              День двенадцатый.       Осмотрев все изобретения, Скам опробовала самые незамысловатые из них. Не произошло ровным счётом ничего.              День двадцать третий.       Она решила, похоже, нарисовать чертежи всего, что здесь находится. Временами, когда она не чертила, Скам просто кричала во всё горло. Да уж, первое время в месте Подсказочника мне тоже было чудовищно одиноко, ведь она даже не понимала мою речь. Зябра, мать твою за ногу.       Не знаю, рисует ли Скам чертежи в попытке найти выход или просто от скуки, чтобы было чем заняться.       Но иногда у неё такое лицо, будто совсем скоро всё изменится, и кажется, она действительно верит, что сможет сбежать.              День двести сорок пятый.       Она перестала искать свои фотографии, чтобы сбежать через них. Пока она хоронила двойников, я испортила их все, чтобы лишить её единственного способа сбежать. Не столько из ненависти, сколько из нежелания остаться здесь одной.       Иногда она просто неделями неподвижно лежит. Её глаза пусты, и движения, когда они есть, медленны и крайне слабы. Похоже, отчаяние сломило её, и она сдалась окончательно.       Мне становилось очень скучно, когда она ничего не делала, так что я время от времени заставляла какой-то предмет громко грюкнуть, или роняла что-то, чтобы Скам оживилась. Но в итоге она решала, что ей просто показалось, и снова возвращалась в аморфное состояние.       Похоже, так все теперь и будет.              День пять тысяч восемьсот пятый.       Скам начала громить поселение. Не знаю, сошла ли она окончательно с ума или просто у неё закончились идеи о том, чем себя занять. Думаю, на каменное здание в центре у неё уйдет много дней.       Ха-ха-ха.       Дней то у нас в запасе предостаточно.              День пять тысяч восемьсот девяностый.       Она что-то нашла. Поверить не могу, но спустя столько времени, Скам что-то нашла.       За одной из стен подвала каменного здания была дверь. Стена перед ней, технически, тоже была дверью, только не открывалась никаким из известных мне способов. Разнося поселение, этот живой труп таки добралась до каменного здания. Ей повезло, что начать разрушать его она решила снизу. Снеся одну из стен, она нашла дверь. Скам несколько часов плакала и смеялась одновременно, видимо, испытывая небывалую радость.       На двери висел кодовый двенадцатизначный замок. Не зная кода, ей придётся перебирать. Это один триллион различных вариантов.       Похоже, она настолько рада хоть какому-то изменению, что это нисколько её не смущает.              День сто тридцать один миллион двести сорок одна тысяча двадцатый.       Мы наконец отгадали комбинацию. За эти сотни тысяч лет я смогла полностью материализоваться. Я не страдала от хрональной диссоциации, но всё равно не старела. Мы со Скам уже действовали как одно целое. Я уже не помню, в чём была причина нашей вражды. И я начинаю забывать, зачем вообще мы пытаемся попасть за эту дверь. Нет, я помню досконально всё, что происходило в Оазисе — но не помню связанные с этими событиями чувства. Мы столько раз пытались взломать её или разрушить, несколько тысяч лет потратили на попытки понемногу её пробить — и ни царапины. И дверь вела в скрытое помещение, тоже созданное целиком из этого нерушимого материала. Так что пришлось отгадывать комбинацию, перебирая все с 000000000001.       Мы остановились на 585600198233, когда за дверью послышалось громкое щёлканье. В очередной раз чуть не сойдя с ума, хоть на этот раз и от радости, мы осторожно потянули её, и она открылась.       За ней оказалось место настолько огромное, что сотни дней понадобились нам только для того, чтобы дойти до его другого края. Все здесь было уставлено книгами, тетрадями, чертежами и прочей макулатурой.       Другие Макс, попав сюда, изучали законы этого места, и оставили свои знания здесь. Судя по тому, сколько здесь всего, они провели в Оазисе триллионы лет. Думаю, теперь не удивительно, почему они лазили в кошмары к другим Макс и так рьяно охотились за мной — они просто сотни тысяч раз посходили с ума здесь до этого.       Много времени понадобилось, чтобы найти дверь и попасть за неё.       Намного больше понадобится, чтобы изучить всё, что есть в этой библиотеке двойников.              День девятнадцать миллиардов девятьсот семьдесят три миллиона одна тысяча двухсотый.       Мы сотни лет не разговаривали, когда Скам узнала, что я уничтожила её фотографии, но на фоне всех остальных проведённых здесь лет это кажется давно прошедшей секундной ссорой.       Изучение законов Оазиса — причём не всех, а только тех, что смогли разгадать и проверить двойники — заняло десятки миллионов лет. Но всё равно несравнимо меньше, чем провели здесь двойники. Почему-то вся эта информация целиком и полностью сохранялась в моей памяти и памяти Скам — мы не забывали совершенно ничего, и это было безумно полезно. Мы не могли просто создать другое огнестрельное оружие, чтобы создать разрыв — в Оазисе больше не было оружия, пороха или материалов для создания пороха. Но двойники принесли оружие сюда из других миров, значит, были и другие способы покинуть Оазис.       Тем не менее, в записях двойников мы прямых указаний на способы покинуть Оазис не нашли. Но у нас теперь было множество информации о том, как работает этот мир,       Например, одно из устройств создавало проекции предметов из других миров. Именно так двойники смогли отослать Подсказочника в мой мир в попытке заменить меня ею, в тот день, когда я повесилась — они создали проекцию той фотографии, где мы с Хлоей жарили панкейки, и она прыгнула в мою временную линию. К тому времени её способность, конечно же, полностью ослабла, но двойники нашли способ и с этим справится — после ослабления способностью можно воспользоваться ещё один последний раз. Но, прыгая через фото, всегда имеется момент игры в «монетку». Перед своей смертью я была именно в такой ситуации, и проиграла бросок «монетки». Выигравшая «монетку» я отправилась назад в прошлое, а я, проигравшая, осталась в настоящем, в пыточной камере Феликса, уже полностью лишенная способностей.       Мы принялись думать и обсуждать.              День девятнадцать миллиардов девятьсот семьдесят три миллиона одна тысяча пятьсот шестнадцатый.       Наверное, мы тоже могли переместиться в другой мир по фото, как Подсказочник. Способности Скам, которые хоть и успели пробудиться и ослабнуть за это время, могли бы позволить ей этот последний рывок. Я тоже, как ни странно, после перерождения обладала способностями, причём даже немного большими — влияние Подсказочника. В любом случае, спустя столько времени способ выйти мы вроде как нашли, и только это вселяло в нас небывалое счастье       Только вот было несколько проблем с этим вариантом.       Во-первых, нам, фактически, придётся каждой уничтожить другую Макс и занять её место. И если та догадается, что её пытаются сместить, как в своё время произошло со мной, то мы можем разделить судьбу Подсказочника. Снова оказаться вне времени я уж точно не хочу.       Во-вторых, это всё ещё будет броском монетки. И в момент отправки вселенные разделятся, и одна версия каждой из нас прыгнет во времени в реальный мир, а другая — останется здесь, в Оазисе, да ещё и без способностей.       Моральные стороны этих вопросов нас не особо волновали. Не думаю, что наше мышление можно к этому времени считать хоть сколько-то человеческим — люди не были рассчитаны на столь долгое существование. Тем не менее, мы решили не спешить и сначала разобраться с этими проблемами, после чего, наконец, бежать из Оазиса.              День двадцать миллиардов двести два миллиона четыреста восемьдесят восемь тысяч второй.       Мы разобрались с этими проблемами.       Первая проблема была решена наилучшим образом. Как оказалось, создать проекцию предмета можно из любого мира и из любого момента времени в этом мире. Так что, несмотря на всю кажущуюся невозможность этого, мы могли создать фотографии из своих собственных миров. Скам, из её мира с мёртвой Хлоей и уничтоженной Аркадией Бэй — и я, из моего мира, в котором я уже давным-давно мертва. Мой мир найти было куда труднее, но это именно он. Мы действительно можем вернуться.       Также, немного модифицировав устройство для создания проекций, мы сможем остаться в том моменте, который изображён на фотографии. Подсказочник, прыгнув по моей фотографии в мою временную линию, смогла остаться в том моменте лишь на несколько минут, успев написать ту записку, после чего отправилась в неизвестным образом определяемое субъективное для неё будущее. Мы же после переноса не будем отправляться в будущее, продолжая свою жизнь с того момента, в который перенеслись.       Вторую проблему было решить гораздо, гораздо труднее. Мы перебрали все возможные варианты, и остановились на самом последнем, самом пессимистичном. Конечно, то, что двойники смогли притащить сюда оружие означало, что существуют способы и по-другому попасть в другие миры или достать из них не проекции, а настоящие предметы. Как-то же они отправили атомную бомбу «Татьяну» в Аркадию Бэй тем летом. Скам ничего тогда не понимала и не думала, что ей нужно будет это понимать. В любом случае, мы спустя столько времени нашли выход, и уже не могли думать о том, чтобы бросить этот вариант и начать с нуля искать другой, зацепок к которому у нас не было совершенно.       Так что мы решили, что будем покидать Оазис через проекции фотографий. Огромное количество терпения понадобилось, чтобы просто не рискнуть и не отправиться хоть куда-то, но мы смогли противостоять соблазну и даже придумали, как решить проблему «монетки».       На самом деле, звучало всё очень просто. Нам не изменить принцип действия способности — мы должны быть благодарны за то, что мы вообще всё ещё можем ими хоть раз воспользоваться. Так что версии нас, проигравшие монетку, всё равно останутся в Оазисе. Мы решили, что, если мы сможем уничтожить себя в тот момент, когда прыгнем во времени, то проигравшие монетку версии не смогут осознать того, что остались, и сразу будет уничтожены.       Мы решили, что не стоит ограничиваться собой, и уничтожить весь Оазис, чтобы никому больше не довелось разделить участь нас или двойников. Серьёзно, если ад существует, то я с удовольствием отдохнула бы там после Оазиса.       Устройство с таймером, которое бы быстро стёрло из существования Оазис, мы разработали и создали сами, хоть и с помощью наработок двойников. Мы отнеслись к нему с ужасной осторожностью и вдумчивостью — протестировать мы его, конечно же, не могли, но и допустить сбой в работе тоже. Оно однозначно уничтожит Оазис, но может сработать не тогда, когда нужно. Будет нехорошо, если оно сработает позже переноса во времени, но будет несравнимо хуже, если оно сработает раньше переноса, по очевидным причинам. Так что мы решили, что оставшимся в Оазисе мне и Скам придётся самим его активировать, за отсутствием лучшего варианта, и таймер мы отсоединили и выкинули.       Завершив со всеми приготовлениями, мы решили покинуть Оазис завтра. Сегодня мы просто отдохнём, полные надежды и решимости, впервые за пятьдесят пять миллионов лет.       Мы лежали на земле, не беспокоясь о грязи на одежде или удобстве — наши тела не чувствовали ни камней, ни пыли, ни чего либо другого.       – В какой момент времени ты отправишься? – спросила меня Скам.       – В бункер Феликса, – ответила я. – Нужно кое-что исправить. А ты?       – В подростковые годы в Сиэтле. Нужно заставить себя восстановить связь с Хлоей, чтобы ей стало хоть сколько-то легче в эти пять лет. И, может, смогу предотвратить шторм и возникновение способностей.       – Вся твоя жизнь может пройти совсем по-другому, – пробормотала я, просто чтобы озвучить мысль — Скам и так это понимала.       – Да, как и твоя.       Я фыркнула.       – У меня особо много жизни и не было после того момента, в который я хочу вернуться. По сравнению со всеми теми годами, что мы провели здесь, та жизнь кажется настолько ничтожно короткой…       – Странно, что мы просто так разговариваем, задаем друг другу вопросы, – заметила Скам. – Все эти миллионы лет мы просто существовали совместно, как одно целое, полностью узнав и поняв друг друга. И в последние пару сотен лет начали словно снова разъединяться.       – Наверное, потому, что близится конец, – предположила я. – Давно мне не приходилось использовать в голове слова «я» и «ты», «она». Всё это время было только «мы».       – Подумать только, мы объединились и нашли выход из этого проклятого места, – покачала головой она. – Теперь у нас столько знаний и мудрости, что в наших мирах мы сможем предсказывать будущее с высокой точностью, только основываясь на них. Как умудрились двойники проиграть аномалии, имея ещё больше опыта и информации, чем мы?       – В своё время они проиграли и мне тоже, даже ты проиграла, – напомнила я. – Думаю, от такого количества информации в памяти есть и побочные эффекты. Например, мы стали намного дольше обсуждать и думать, перебирать бесконечные варианты, годами только перемещая все эти подавляющие массы фактов в голове. Наверное, приди сюда ещё одна аномалия, мы с ней тоже не смогли бы ничего сделать.       – Да уж, – она помолчала. – Знаешь, а ведь я так сильно тебя ненавидела.       – В моём мире ты ненавидела меня намного сильнее, – безразлично вспомнила я. – И столько успела натворить, что заставила уже меня возненавидеть тебя.       – Получается, мы простили друг друга?       – Я не знаю. Я не помню, каково это — прощать кого-то. Но мы с тобой были как одно целое, все эти пятьдесят пять миллионов лет, и уже не можем ненавидеть друг друга.       – Но верно и обратное — какой-либо любви мы друг к другу также не испытываем, – хмыкнула Скам. – Разве что привязанность, после всех этих пятидесяти пяти миллионов лет.       – Да уж, привязанность. Мы миллионы лет провели вместе. После того, как мы отправимся в наши миры, друг без друга, будет ощущение, что мне отрубили половину тела.       – Именно, – она взяла меня за руку. – Половину тела.                            Моя Ultima Thule плавает в воздухе, слабо развеваясь, словно заштопанный флаг, на кратчайший шаг отделяя меня от моего raison d'être. Фотография изуродованной меня, прикованной за руки к потолку — сделанная Феликсом за несколько часов до того, как черносердечные поймают Хлою. Фотография, в которую я так долго и надрывно всматривалась после смерти синеволосой, тщетно пытаясь без способности совершить прыжок во времени. Эта фотография сильно отличалась от тех, через которые я прыгала раньше — прежде всего, её сделала не я. Хотя, это даже не фотография, лишь проекция. Но её будет достаточно.       Рядом стояла Скам, возле идентичного моему прибора создания проекций, неуверенно то протягивая руку к фотографии, то отдёргивая её. Она повернулась ко мне, и я послала ей ободряющую улыбку. Вздохнув, Скам взяла проекцию в руку.       Я сделала то же самое.       Кончики пальцев пронзил слабенький ток. Ощущение немного напоминало использование перемотки времени. Сердце словно перевернулось, ёкнуло, заколотилось, поскакало. В глазах помутнело, и лёгкое головокружение заставило меня подкоситься в коленях.       Ощущение пропало, и я выровнялась.       Скам снова протянула руку, и я взяла её холодную, неживую, родную ладонь.       – На счёт три? – предложила она.       – На счёт три, – кивнула я.       – Раз.       – Два.       – Три.       Я поймала нужный угол обзора для прыжка. Всё вокруг начало искривляться, пульсировать, воздух изрядно потяжелел и наполнился каким-то нестерпимым гулом. Так вот каково прыгать во времени, сквозь миры и измерения, из Оазиса. Не отрывая взгляда, я продолжала прыжок.       Но на смену вихрю красок вокруг пришла темнота. Кромешная, как зрачки больного эль-Мунира. Все звуки стихли, и я слышала лишь собственное сердцебиение. Что-то мне это напоминало.       Когда темнота прошла, я поняла, что.       Вокруг был Оазис.       Я проиграла «монетку». Снова.       Слеза пробежала по моей правой щеке, у Скам — по левой. Ничего не говоря, мы запустили устройство уничтожения Оазиса. Уничтожение заняло добрых десять минут.       Эти десять минут были сравнимы с пятьюдесятью пятью миллионами лет, которые мы провели здесь.       Наконец, всё закончилось.              Я открыла глаза, дезориентированная в голубом и жёлтом. Я где-то лежала. Поднявшись, я увидела над собой чистое небо без единого облака, а вокруг себя — бесконечное пшеничное поле. Оно шло во все стороны, до самого горизонта, и кроме него не видно было ничего.       Сколько же меня будет мотать по мирам?       Фигура появилась передо мной, когда я моргнула.       В ней я видела черты всех знакомых мне лиц — самых близких, единожды в жизни встреченных, даже своего собственного. Волосы были цвета пшеницы, а глаза — цвета голубого неба над нею.       Фигура обратилась ко мне.       – Надо же, вы уничтожили мою маленькую тюрьму для проказников во времени, – она то ли улыбалась, то ли гневалась, то ли что ещё — смешение черт не давало мне распознавать эмоции.       – Эта тюрьма — слишком жестокое место, – ответила я.       – О, она лишь немного похуже того мира, в котором ты жила, – ответила фигура. – Существуют намного более жестокие места, тебе просто не с чем сравнивать.       Я знала, что если задумаюсь о её словах, могу потерять рассудок.       – Почему я до сих пор существую? – спросила я.       – Почему? – вопросом на вопрос ответила фигура. – Что ж, существование само по себе не может быть прекращено. Ничто не перестаёт существовать — лишь переходит в другую форму существования. Умирая, люди продолжают существовать как трупы. Трупы, разложившись, продолжают существовать как минералы, части почвы и так далее.       – Но я всё ещё существую в разумной форме, – мне не хотелось слушать её, но выбора у меня не было.       – Верно подмечено, – фигура издала звук, похожий то ли на хихиканье, то ли на рык. – Скажем так, мне некуда вас девать. Вы, дуры, создали уничтожитель Оазиса — но сами были родом не из него, так что и не были уничтожены, оставшись… в нигде. Точнее, остались бы, если бы не я. Со второй я уже разобралась. Теперь твоя очередь.       – Ты уничтожишь меня?       Фигура почесала в затылке.       – Знаешь, я и правда могла бы лишить тебя сознания, памяти, чувств и разума. Превратить в один из этих колосков, и оставить здесь навечно. Или я могла бы объединить тебя с другой тобой, выигравшей монетку. Но с чего бы мне это делать?       Я почувствовала слабую надежду.       – Я должна спасти Хлою.       – Да?       – Я должна, – сжав кулаки, твердо повторила я. – Все эти миллионы лет это было единственным, чего я хотела. Только поэтому я решила рискнуть игрой в монетку, покидая Оазис.       – Но другая ты эту монетку выиграла, – напомнила фигура. – И, раз уж вы с ней один и тот же человек, она тоже приложит все силы, чтобы спасти то дитя. Или ты боишься, что она не справится? Но ведь это будет означать, что ты не справишься. Зачем же меняться? Самой себе уже не доверяешь?       – Я не говорила, что хочу, чтобы Хлою спасли, – мрачно проговорила я. – Я сказала, что должна спасти её. Я должна спасти Хлою. И никто другой.       – Это не звучит убедительно. Наверное, я просто превращу тебя в колосок.       Я шумно вздохнула, и усмехнулась.       – Валяй.       – Смирилась?       – Нет, конечно. Просто время бесконечно. Твоё существование — этому доказательство.       – Причём здесь бесконечность времени?       – Раз уж время бесконечно, то любое событие в конечном итоге в какой-то момент произойдёт. Бесконечное количество раз.       – Думаешь, ты понимаешь что-то о…       – Превратишь ты меня в колосок, – перебила я. – Спустя одну-другую вечность ты решишь вернуть меня в норму. Просто потому, что время бесконечно, когда-то это всё-таки произойдёт. И я даже не замечу, сколько пройдёт времени, ведь буду колоском. Потом, спустя еще сотню вечностей, будет существовать точно такой же мир с точно такими же людьми, как в моём мире. И всё произойдёт снова. И я снова буду стоять здесь… – меня озарило. – Подожди… В таком случае возможно и то, что я уже...       Фигура кивнула, явно ухмыляясь, но глаза её были грустны.       – Да, ты уже была здесь. Бесконечное количество раз. И ещё появишься. Бесконечное количество раз. И каждый раз будешь говорить одно и тоже, а в другие разы — другие вещи, но это всё будет повторятся, бесконечное количество раз. Как уже повторялось до этого. Бесконечное количество раз.       – Тогда зачем это всё? – я раскрыла рот от удивления.       Фигура показала мне язык, стараясь не заплакать.       – Ты просто не представляешь, как скучно временами мне становится.                     Я резко распахнула глаза.       Хотелось бы мне так сказать.       От наркоты, которой накачивал меня последние две недели Феликс, даже веки двигались с трудом, словно к ним были прикреплены рыболовные грузила. Даже когда я подняла их, зрение было сильно затуманено, я никак не могла различить своё окружение.       Спустя минуту мне стало легче, и я осмотрелась.       Я находилась в своей камере. Камере пыток. В этом бункере все комнаты были однотипны — плотная стальная дверь, холодные бетонные стены, ржавые раковины и унитазы. Я была прикована толстой цепью к потолку за обе руки. Феликс снимал оковы трижды в день — чтобы я поела, чтобы сходила в туалет, чтобы слишком не нарушать кровообращение, чтобы в очередной раз поиздеваться надо мной. Причины были разными.       Переведя взгляд ниже, я увидела свою стопу. Точнее, половину стопы. К обрубку саморезами был прикручен уродливый металлический протез. Саморезы были вкручены прямо в кость, так что при ходьбе я испытывала острую боль. К этому моменту, конечно, к боли я уже более чем привыкла.       Воспоминания об Оазисе начали исчезать. Думаю, очевидно, почему — в человеческий мозг попросту не может вместиться столько информации, накопленной за пятьдесят пять миллионов лет. Нужно не забыть самое основное, иначе все будет зря. Знать законы Оазиса мне уже не нужно.       Феликс был осмотрителен и никогда не оставлял свои инструменты, закончив очередную пытку. Стараясь не оставить мне ни единой возможности сбежать, пусть мы и находились глубоко под землёй. Но я ведь уже сбежала один раз.       Пятьдесят пять миллионов лет назад.       Невозможно было разрушить цепь, приковывающую меня к потолку, или кандалы, или крепление на потолке. Но можно было разрушить сам потолок. Этим потихоньку я и занималась эти долгие две недели. Бетон я не могла разрушить, но могла размягчить.       С помощью своего желудочного сока. Содержащаяся в нём в крайне малой доле соляная кислота могла взаимодействовать с бетоном, разрушая его структуру. Понемногу. Очень, очень медленно. Но этого оказалось достаточно, чтобы в прошлой жизни я смогла вырвать крепление из потолка.       Я собралась с духом и мыслями.       Слишком многое мне пришлось пройти, так что я не имею права сейчас облажаться. Лампочка возле двери мигает, словно скоро перегорит — это началось в тот день, когда Хлоя пришла за мной. Значит, в какой-то момент откроется дверь, и покажется она — запыханная, вся в чужой крови, с раздражённым выражением лица говорящая мне: «Пришлось же тебя поискать». Взглянув на меня и моё изуродованное тело, она замолчит на полуслове, несколько секунд шокированно стоя и смотря на меня.       Именно в этот момент Феликс подкрадётся сзади и вколет Хлое транквилизатор. Так что нужно будет этого избежать, как-то предупредить её. Можно было бы и вырвать цепь из потолка, но у меня пока нет сил, да и громкий звук может привлечь лишнее внимание.       К сожалению, я не знаю, когда именно она придёт, так что придётся в таком вот положении её ждать.       Ха. Я ждала так долго, что какие-то несколько часов — ничто для меня.       Хотя, наверное, когда я забуду об Оазисе, вернётся и нормальное ощущение времени. Можно было бы поспать и немного набраться сил перед тем, что мне предстоит, но я боюсь пропустить нужный момент.       Через несколько минут я услышала стук в дверь. Быстрее, чем я думала. Дверь открылась, с легкостью, словно тот, кто её открывал, делал это не в первый раз.       В комнату зашёл Феликс.       – Заставила же ты меня поволноваться, – в ответ на моё изумленное выражение лица сказал он. – Кто бы мог подумать, что эта твоя подруга за тобой придёт.       «… за тобой придёт». Я помню это.       Блять!       Я перенеслась в момент позже, чем моё воссоединение с Хлоей. Похоже, немного ошиблась в расчётах с проекцией фотографии.       К счастью, пока с ней ничего сделать не успели. Прямо сейчас они её раздевают и моют, после чего будут приковывать к потолку. В прошлый раз я успела. В таком случае, не буду рисковать, и повторю события своей прежней жизни.       – Что ты собрался с ней делать? – простонала я. – Прошу, не трогай её. Со мной хоть самое ужасное твори, но её…       – Так я и не буду её трогать, – улыбнулся Феликс. – Этим займутся остальные. Я буду трогать только тебя, любимая. Так что, пожалуй, мы с тобой начнём сегодняшнее классное занятие.       Он завёз в камеру стол с пыточными инструментами. Отвернулся, насвистывая какую-то песенку, раскладывая инвентарь на ветошь.       Это тот самый момент.       Чёрт, я чуть не забыла.       Сейчас же придёт она.       Привет, Макс. Смотрю, ты в затруднительном положении. Хочешь, Подсказочник сделает тебе подсказку?       «Не хочу, – подумала я. – Я всё знаю. Ты — одна из двойников, выпавшая из пространства-времени после того, как переместилась в моё мертвое тело. Если я назову все эти факты чуть более подробно, ты материализуешься и я смогу тебя убить».       ...что?       «В другом мире я уже помогла самой себе убить тебя. Я могу и в этом мире это сделать, если ты сейчас же не оставишь меня в покое. Навсегда».       …       «Хорошая девочка».       Резко выровнявшись и всем телом дернув цепь, я одним движением вырвала крепление из потолка и ударила им Феликса по голове.                            В прошлый раз я много времени потратила, убивая Феликса, так что я всего лишь крепко связала его по рукам и ногам, оставив на потом. Я немного вижу возможные варианты будущего, пока есть влияние Оазиса, и в одном из них Хлоя с огромным удовольствием запытает Феликса до смерти в отместку за меня. Оставлю его ей.       Взяв со стола изоленту, я примотала несколько скальпелей к своему протезу. Пояс для инструментов Феликса я повесила на себя. В него я сунула свой нож, который он забрал себе, несколько шприцов с раствором эпинефрина (он должен будет ослабить действие наркотиков и дать мне заряд адреналина в нужный момент), медицинский бинт, скальпель, свой фотоаппарат — словом, всё, что было в камере пыток. Найденный в кармане Феликса кристаллик метамфетамина я растолкла в порошок и употребила. Мне не хотелось больше связываться с наркотиками, но сейчас мне необходим стимулятор, необходимы силы.       Собравшись, я вышла в коридор бункера, закрыв за собой дверь. Дорогу мне помнить было не нужно — дверь, в которой держали Хлою, в конце этого коридора. Я начала шагать.       Из-за протеза и боли, которую он вызывал, я не могла бежать или даже быстро идти. Его железо скрипело о бетон, царапая его и поднимая пыль. Изувеченная нога была теперь тяжелее здоровой, так что некоторое время понадобилось, чтобы свыкнуться с ходьбой. Пока я шла, я неистово прокручивала в голове свои воспоминания из прошлой жизни и создавала план.       Наконец, я оказалась перед той самой дверью.       Ты откроешь дверь, за которой будет Хлоя и три чёрносердечных человека.       Открыв дверь, я увидела совершенно голую, с расфокусированными зрачками, прикованную к потолку Хлою, и троих черносердечных, собиравшихся её изнасиловать и убить.       Вот я и здесь. Момент, которого я ждала полсотни миллионов лет.       Все, кто находился в комнате, повернулись ко мне, удивлённо разглядывая изувеченную жертву пыток, каким-то чудом сумевшую сбежать. Хлоя слабо улыбнулась.       Я знала, что она уже успела задумать. Прости, Хлоя, я не могу позволить тебе пожертвовать собой и в этот раз.       Состроив самое испуганное и жалобное лицо, которое я могла, я пролепетала:       – ...П-прости… Прости, Хлоя, я…. Я не смогу…. Я не смогу… Прости…       С этими словами я выбежала за дверь, захлопнув её. И сразу же прислонилась к двери ухом. С другой стороны, после минутной паузы, послышался громкий хохот.       – Слышали? Ну даёт!.. Ты её спасать примчалась, а она тебя бросила! Как тебе такое, а? Господи, давно я так не смеялся… Ладно, Джонсон, давай беги за ней. У неё все равно нога железная, далеко не убежит.       Я и не собираюсь.       Как только звук шагов приблизился к двери, я вколола себе первый шприц раствора эпинефрина. Сердце заколотилось. Со скрипом, медленно, открылась дверь. Я спряталась за ней.       – Ого, успела за угол забежать?.. – пробурчал Джонсон, закрывая дверь.       Как только она захлопнулась, я вонзила нож ему под лопатку, со спины пронзая сердце. Не успев вскрикнуть, Джонсон умер и упал на бетонный пол. Везунчик, лёгкая смерть. Времени мало.       Достав скальпель, я принялась за работу.                            Снова войдя в комнату, я увидела, что двое оставшихся чёрносердечных успели уже сами раздеться. Они были безоружны, но каждый из них был втрое сильнее меня. Права на ошибку нет.       – Джонсон, не сюда её вести надо было, а… – начал один из них, поворачиваясь к двери.       Увидев меня, залитую кровью с ног до головы, он резко замолчал и замер. Я закрыла за собой дверь. В руке, протянутой к нему, я держала отрезанное лицо Джонсона.       Всё это для того, чтобы создать шоковое состояние. Пусть на секунду, или полсекунды, этого достаточно, чтобы их мысли успели смешаться. Так до паники остаётся совсем ничего.       Хлоя смотрела на меня неверящими глазами. Я смотрела на неё одним глазом, второй закрыв для того, чтобы он успел привыкнуть к темноте.       – Ваши лица я тоже отрежу, – с широкой улыбкой сказала я.       Только закончив говорить, я ударила рукой, обмотанной бинтом, по лампочке. Как я уже говорила, все комнаты в этом бункере были одинаковыми. Единственный источник света — лампочка возле двери.       В камере воцарился абсолютный мрак. Но не для меня. Мой глаз, который я до этого держала закрытым, был готов ко тьме, и различал слабые силуэты. Также я помнила точное местонахождение каждого из них.       Я так долго хотела вас убить.       Зарычав и прыгнув с места к тому из них, что был ближе, я со всей силы загнала свой обмотанный скальпелями протез ему в пах. Он чуть не застрял, и я вырвала его, силясь сохранить равновесие. Жертва неистово завыла от боли, пав на колени, и размахивая руками во все стороны. Второй мог уже прийти в себя, нужно убить этого побыстрее.       Обходя его, я прыгала на одной ноге, чтобы шум протеза не выдавал меня. Меня не заметили. Паук делает рывок. Я оказалась на его спине, ногами сжимая его торс, а руками нанося ножевые ранения везде, где могла достать. В правой я держала свой нож, в левой — скальпель.       Он был крепким. Успел хорошо меня приложить несколько раз, попал по голове, после чего сознание едва не покинуло меня. Но с каждым моим ударом он слабел. Когда он уже еле мог размахивать руками, я спрыгнула с него, готовая начать бой со вторым противником.       Луч света ударил мне по глазам.       Блять.       Тут же пинок в живот свалил меня с ног, выбив весь воздух из лёгких. Я даже подлетела на полметра от этого удара, выронив своё оружие. Теперь преимущество в видении было у него — свет слепил меня, дезориентировал. Я никак не успею оправиться от удара и встать раньше, чем он подойдёт ко мне.       Схватив меня за волосы, чёрносердечный поднял мою голову… и резко опустил на пол. Я почувствовала, как откололся мой передний зуб. Издав стон, я обмякла, надеясь прикинуться потерявшей сознание.       Но, выровнявшись, чёрносердечный пнул меня под рёбра. Я охнула, когда они сломались. Надеюсь, в легкое осколки кости не войдут. Я попыталась отползти к центру комнаты, но меня догнали ещё три-четыре пинка. Он бил меня по ногам, рукам, спине, словом, куда только мог попасть.       – Тварь ты ёбаная, перестань же!.. – услышала я яростные рыдания. Подняв голову, я увидела Хлою. – Я убью тебя, уёбок, слышишь меня? Я буду пытать тебя годами, сука ты!…       Она смогла высвободить одну руку и тянула её ко мне.       Даже сейчас синеволосая хочет это сделать. Хочет телепортировать меня на поверхность, и самой остаться здесь. Стоит мне только дотронуться до этой руки — и всё закончится. Ничего не измениться. Цикл повториться.       Ещё пара пинков заставили меня прижаться к полу. Я знала, что скоро потеряю сознание. В отчаянии я схватилась за пояс, хоть оружия там больше и не было. Что-то легло мне в руку. Я поняла, что именно.       Шприц с эпинефрином.       Даже быстрее, чем идея пришла ко мне в голову, быстрее, чем обрела форму мысль… я уже вкалывала эпинефрин в протянутую Хлоей руку.       Черносердечный пнул меня в голову, и в глазах помутнело.       Почему-то он перестал меня бить. Сквозь тонкое окошко среди черноты в моём поле зрения я видела его разъярённое лицо. Он что-то кричал мне, но в ушах звенело, и я не могла разобрать ни слова. Он пнул меня по ноге, но не так сильно, как раньше. Или, может, я просто уже не чувствовала боли.       Наконец, звон в ушах прекратился, и в глазах прояснилось. Свет фонарика черносердечного выхватывал пустые кандалы в центре камеры.       Получилось. Эпинефрин ослабил действие наркоты, и Хлоя смогла перенестись. Теперь можно и умереть спокойно, пожалуй. Взглянув на черносердечного, мне померещился блеск любимых синих волос.       ...или не померещился.       Хлоя, стоящая за черносердечным, ударила его обухом топора по затылку. Он упал на землю, оглушенный, но сознания полностью не потерял. Хлоя стояла и смотрела. Она бросила мне один из шприцов.       – Он твой, – коротко сказала Прайс.       Это относилось как к шприцу, так и к черносердечному.       Сделав второй укол адреналина, я прыгнула с места, насколько позволял протез, к перевернувшемуся на спину врагу. Человеку, которого я должна убить. По пути я схватила первый подвернувшийся предмет.       Сев на его руки коленями, я не позволила ему защититься. Подняв высоко над головой то, что я успела взять, я с рыком опустила вещь ему на голову. Вспышка отломалась и отлетела.       Да уж. Мой фотоаппарат не был приспособлен для убийства.       По правде говоря, как и я.       Я снова опустила фотоаппарат ему на лицо. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз.       Пластмасса и стекло ломались у меня в руках, резали кожу, и я вминала, вдавливала всю эту массу ему в лицо. Он вырывался, дёргался, мог меня сбросить, но Хлоя тоже наступила ему на руки. Извернувшись, он плюнул кровью мне в глаза.       – Да похла ты нахуй! – изувеченным ртом заорал он. – Хтобы меня убила хахая-то малолетка!..       – Я намного старше тебя, – спокойно ответила я, и размазала остатки фотоаппарата по его голове.       Я пощупала сонную артерию. Он ещё жив.       Встав, я подошла к Хлое и взялась за топорище, но она не отпустила оружие. Я взглянула ей в глаза.       – Это мой топор, – с вызовом сказала она.       – Я и тебе сейчас ебало разобью, – ответила я, дёргая за топорище сильнее. Хлоя удивлённо расширила глаза. – Что, непривычно? Ты ведь уже знаешь, какая я. Я решила больше никогда не врать, так что… дай мне этот топор по-хорошему, или я заберу его силой.       – Заберешь силой? Думаешь, силой можно решить все вопросы? – с ещё большим вызовом спросила Хлоя.       Она не упомянула о нашей разнице в силе.       – Мне плевать. Мир никогда не давал мне того, что я хочу больше всего. Я пыталась искривлять реальность своей ложью, умными схемами, планами с замысловатой стратегией, но ничего из этого не сработало. Искривлённая мною реальность в итоге каждый раз с силой выпрямлялась, мощно при этом меня ударяя.       Черносердечный попытался встать, но я наступила ему на грудь.       – За миллионы лет, о которых тебе только предстоит узнать, я решила больше не уважать желания мира, раз мир не уважает мои. Так что у мира я буду всё забирать, как он всё забирал у меня. Я заберу у тебя топор, если надо, силой. Я убью этого человека, и это точно буду я, если надо, я силой этого добьюсь. Я убью Уоррена и отправлю Скам в её мир, если надо, силой. И потом, – я легонько толкнула её, завладев топором, и нежно улыбнулась, – потом я верну тебя. Если надо, тоже силой.       Она покраснела.       Я красиво взмахнула топором.