Ты -плоть от плоти слова, я же - кровь от крови огня

Костры горели ярким пламенем, стучали барабаны, играли еще какие-то инструменты, что-то струнное, Даниил таких раньше никогда не видел. Ни на мандолину, ни на гитару, ни на скрипку здешние инструменты похожи не были, словно смешивали все известные формы и звучание… Даниил подумал, что странно видеть эти прародители тех, благородных инструментов, что играли легкие симфонии в оркестровых ямах столичных театров. Если задуматься, так ли уж сильно различие? Музыка и алкоголь… А что скрипичные соло сменяет завораживающий, темный ритм, что вместо хрустальных бокалов с легким шампанским реками льется твирин, что вместо изящных дам, увлеченных танцем, в кругу из факелов извивается в первобытной пляске травяная невеста – так ли на самом деле велика эта разница между цивилизацией и почти доисторическим Укладом? Даниил чужак тут, он чувствует это всей кожей, но его не трогают, пропускают сквозь ряд шатров, и, конечно же, благодарить за это стоит Артемия. Уклад не слишком-то благосклонен к чужакам, но Артемий, видимо, пользуется своим авторитетом, и поэтому стоит сейчас Даниил посреди степного праздника, какая-то невеста сунула ему в руки глиняную чашку, пахнущую травами, и замерла, пока Даниил не сделал осторожный глоток. Спирт на языке, теплом прокатившийся по горлу, рассмеявшаяся и исчезнувшая в тенях девушка – эта ночь кажется бакалавру Данковскому нереальной, то ли неверный свет костров тому виной, то ли густой, дурманный дым, что вьется от некоторых из них. В огне сгорают травы, и дым этот явно с галлюциногенным эффектом. Словно не хватает степнякам по осени удушающего, тяжелого и густого, запаха цветущей степи, словно мало твириновой настойки, нужно задурманить голову еще и дымом. В этом-то и причина, по которой пришел Данковскй на степной праздник. Даниил помнил, каким Артемий вернулся с подобного празднования в прошлый раз. Словно морфином отравился, не рассчитав дозировку! Даниил помнил, как Артемий лежал на кровати, дыша через раз, иногда настолько редко, что Даниил наклонялся, пытаясь понять, вздохнет ли Артемий еще раз. Как побледнела кожа, как похолодели руки. Под ногтями Даниил видел кровь, Артемий явно пытался ее отмыть, но не слишком тщательно… И где-то потерял свои перчатки. Даниил тогда заглядывал ему в глаза, и суженные зрачки не отзывались на поднесенную к лицу свечу… А еще помнил, как сидел всю ночь, отпаивая молоком, потому что не знал точно, чем Артемий мог так отравиться, и колол налорфин, когда под пальцами, регулярно проверяющими пульс, аритмически забилось чужое сердце. Утром, когда расцвело, Бурах утверждал, что с ним все было нормально, и как Служителю ему ничего не угрожало, а как врач он мог поручиться, что его молодой и здоровый организм вполне способен перенести подобные нагрузки. Даниил не верил. Даниил ничего в жизни не принимал на веру, и по этой причине он шел через чуждый ему праздник на выкрики, настолько громкие, что их не заглушала ритмичная музыка. Даниил не хотел узнать на утро, что слишком много на себя взявшего молодого Служителя можно было спасти, но он не успел. Чем сидеть всю ночь с книгой, нервно прислушиваясь к звукам – не заскрипела ли дверь, не послышались на лестнице знакомые шаги – лучше прийти самому и своими глазами убедиться, что все в порядке. Крики становятся громче, и Даниил не сразу решается подойти к беснующейся толпе. Где же найти Бураха в летний праздник, как не в кругу? Кровавые ритуалы, наркотические смеси, вгоняющая в транс ритмом барабанов музыка – и апогеем жестокая драка в вытоптанном кругу, где долго не поднимется трава, щедро политая кровью. Артемий, без рубашки, обнаженный по пояс, и поэтому Даниилу даже в свете факелов хорошо видны ссадины и будущие синяки, рассыпанные по коже, со сбитыми в кровь костяшками… Да и не только его кровь у него на руках, много крови, Артемий дерется, не обращая внимания на беснующихся людей, мотает головой, как бык, пытаясь стряхнуть заливающий глаза пот… У Даниила мелкой дрожью пробирает позвоночник от этого зрелища, темного, первобытного, и хочется крикнуть, остановить творящееся безумие, но… Драка в кругу закончится лишь смертью, и бакалавр Данковский ничего не может сделать, а еще он заворожен происходящим, от Артемия за сотню метров шибает ощущением силы, кажется, коснись обнаженной кожи – почувствуешь под пальцами шкуру исполинского быка, и хоть и передергивает бакалавра, человека образованного, врача, чье призвание лечить, а не калечить, человека просвещенного, цивилизованного, в конце концов, от звуков ударов и воя толпы, но он чувствует, как словно уколом вбрасывается в кровь адреналин, и как что-то, что есть в каждом человеке, даже глубоко запрятанное, даже отрицаемое, что-то темное, древнее, порочное – это что-то ликует вместе с толпой, заходящейся в крике, когда противник Артемия падает на землю. Артемий вытирает пот со лба, оставляя на коже явный темный отпечаток крови, но не замечает этого. Под ликующие крики он выходит из круга, отпивает из чаши, поданной кем-то, встряхивается. И замечает Даниила. Подходит к нему, все еще разгоряченный дракой, усмехается одними глазами, а Даниил видит, что глаза – дурные, не трезв уже этой ночью молодой Бурах. Что и следовало ожидать. - Все-таки пришел, ойнон? Даниил пожимает плечами. - В городе мало врачей. Я должен проследить, чтобы к утру их не стало еще меньше, – Даниил не может оторвать взгляда от темной полосы крови, неаккуратно размазанной по лицу Артемия, – тебе нужно умыться. Артемий трет кожу, но кровь уже засохла. - Не одобряешь, ойнон? Даниил смотрит в круг, откуда уже утащили тело. Он не хочет думать о том, что с этим телом велят сделать дальше местные обычаи. Он старается ответить дипломатично. - Не понимаю. Артемий кивает и тянет Даниила за руку прочь от круга из факелов, отступая в тени шатров. - Пойдем. Тут больше не будет ничего интересного. А если и будет, то ты не хочешь этого видеть. Даниил идет за Артемием, не сопротивляясь. Он нашел что искал, и если Артемий уходит подальше от праздника, то и ему тут делать больше нечего. Ветер бросает Даниилу в лицо мелкую пыль, и тот щурится, пытаясь защитить глаза, вспоминая, как в разгар эпидемии холодные жестокие ветра даже после дождя ухитрялись вот так же швырять в лицо мелкую пыль, возможно, пропитанную заразой, и приходилось ходить по городу с повязкой на лице, дышать через платок, душно, влажно, воздуха в легких из-за этого постоянно не хватало, и так воздух был тяжелый, вязкий из-за цветущих трав, и от нехватки кислорода жутко болела голова. Теперь же Даниил посреди степи дышал полной грудью, и сложно было поверить, что тот же самый воздух травил и мучал его. Костры, барабаны, пение – все остается позади, ночь черная, безлунная, Даниил чувствует себя так, словно они с Артемием застряли между двух миров: за спиной – отсветы степняцкого праздника; впереди – видны огни города; а посередине – только травы по колено, ночь, темнота, и они с Артемием. Даниил не умеет ходить по степи так быстро, и он спотыкается, теряет равновесие, и Бурах тоже останавливается, оборачиваясь к нему. Несколько секунд они молчат, но Даниилу уже очевидно, что произойдет дальше, напряжение между ними – как взведенный курок, осталось только дождаться выстрела. И эти несколько секунд до выстрела Даниил смотрит на Артемия – словно правда в дуло нацеленного пистолета, потому что нетрезв менху, разгорячен боем, и не знает бакалавр Данковский, что точно от него ожидать… А потом взведенный револьвер стреляет – Артемий дергает Даниила к себе за полы плаща, целует, грубовато придерживая за волосы, и даже не обращает внимания на невнятный протест когда медицинская сумка, взятая на всякий случай, со стеклянным звоном падает на траву. Даниил вскрикивает, тихо, почти не слышно, когда чувствует чужие зубы у себя на шее, и стискивает пальцы на чужих плечах. Пара глотков спиртного не могут так вскружить голову, а вот чужие руки, чужие губы, тяжелый запах – пота, крови, кожи, дыма, трав, то, что Даниил подставляет шею под укусы, запрокидывая голову, смотря в бескрайнее черное небо, по которому – удивительно! – разлито целое море звезд… Из городов такое не увидишь. Поэтому Даниил смотрит в небо, лежа на своем плаще, посреди степи, цепляясь за чужие руки, и пытаясь не задохнуться, выплыть, не утонуть – в первобытной страсти, в темной летней ночи, в этом глубоком небе… Артемий стискивает чужое запястье, кажущееся тонким в его руках, и возможно завтра на чужой бледной коже останутся синяки, но это пустяк, скроют манжеты рубашки, перчатки… А домашнего Даниила, без плаща, в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами, но в перчатках – мало ли с какой дрянью он там у столика своего возится – все одно считай только Артемий и видит. Не любит Даниил когда ему мешают работать, выгоняет любых посетителей, когда сосредоточен на деле, только Артемию позволяет не уходить, но сидеть молча. Да Артемий и не против, он отдыхать к Данилу ходит, и чем не отдых – наблюдать, как сосредоточено хмурит густые брови бакалавр Данковский… И чем не удовольствие смотреть, как изгибаются эти брови сейчас, на живом, честном лице, по которому все-все можно прочитать, и боль, и наслаждение, и неуместный стыд, когда замечает Даниил слишком внимательный взгляд. Бакалавр молчит поначалу, вздыхает только рвано, неровно, то царапает спину, то выпускает, и сжимает в кулаках что под руку попадется – свой плащ, траву, даже по земле царапает, держится так долго, пока не выбивает из него Артемий первый, негромкий, но неожиданный для обоих стон. И после Данковский уже не молчит, стонет, тихо, негромко, словно боясь нарушить тишину ночи, но уже непрерывно, и от каждого этого стона у Артемия волосы на загривке встают дыбом. И хочется, чтобы стонал так снова, и еще, и еще, пока Даниил не задыхается на полу-вдохе и не выгибается, привстав на лопатках, и не оседает на землю, бессильный, усталый, измученный и подрагивающий сладкой, мелкой дрожью от пережитого наслаждения. Артемий не отстает и скоро устало опускается рядом, не на плащ – на голую землю, подгребая к себе молчаливого Даниила, которому через минуту становится холодно настолько, что не спасает и пышущая жаром чужая кожа. Он медленно садится, приводит себя в порядок, шарит по карманам и, застонав, вцепляется в волосы. Артемий приподнимается на локте. - Что такое? Даниил зябко кутается в плащ, поднимаясь на ноги. - Сигареты забыл, – он вдыхает полной грудью летний воздух, – пойдем домой. Нужно умыться. И тебе не стоило в таком состоянии нагружать сердце. Артемий тихо фыркает и идет следом за бакалавром к городу, подхватив его сумку.