Панихида по адекватности

Федя сдвигает брови к переносице, мимолётным бессмысленным движением смахивая растрёпанную неугомонным ветром чёлку с глаз, и захлопывает за собой дверь серого, запачканного дорожной пылью и грязью многочисленных луж шевроле. Ветер встряхивает расстёгнутую рубашку, свистит в приоткрытых окнах и гонит грузные фиолетовые тучи на восток, расчищая высокое небо. Федя закидывает рюкзак на плечо и закуривает, порывисто выдыхая мутный дым через нос. — Ссышь? — у Славы по-кошачьи хитрый, не сулящий ничего хорошего прищур, самодовольная улыбка и насмешливая интонация в голосе, и приободряющий по своей задумке толчок в плечо кажется таким же нехорошим и насмешливым. — Иди нахуй, — Федя театрально скидывает чужую руку с плеча и, затянувшись последний раз, выбрасывает окурок прямо под ноги, игнорируя общеизвестные правила безопасности. Бычок шипит на сырой от недавнего дождя траве, прижатый подошвой старых кед, — я сказал, что ни здесь, ни где-либо в другом месте никого не водится, значит и трястись без причины нехуй, — и наперекор словам сглатывает склизкий ком в горле, — сказки это всё чтоб нервы лишний раз пощекотать таким долбоёбам, как вы. — Как знаешь, — Ваня присаживается на капот, морщась от мерзкого холодка, пробежавшего по ногам — лето летом, а шорты совсем не по погоде надел; скроллит ленту на почти севшем телефоне и поглядывает по сторонам, зябко пожимая плечами. Он в отъявленные скептики не заделывался, в охотники на привидений тоже, а потому своё беспокойство даже скрывать не старается, — ты возвращайся, если что. Ну, или звони, если совсем херово. — Дядь, не разводи панику раньше времени, — фыркает Федя, но за слова цепляется, как за спасательный круг, — это обычный заброшенный дом, в котором никто не живёт уже хуй пойми сколько лет, и самое страшное, кого я там могу встретить — это какую-нибудь жирную крысу. — Мутанта, — добавляет Слава, — не с пустого же места весь интернет гудит про этот дом, как про какое-то максимально мистическое местечко, в котором и сатанисты свои обряды проводили, и твари всякие хуерогие появлялись, и призрачные силуэты мелькали. — Не хватает только врат в Ад и появления внеземных цивилизаций, — у Феди по спине холодок ползёт мерзким пауком, и идея, прежде забавная, кажется уже безрассудной и ненужной. Он ведь и в теории доказать может, что привидения, чупакабры и всё оттуда вытекающее — глупости, а практика, ну, не обязательна тут, наверное. Только самолюбие своё потешить разве что, мол, гляньте, яйца стальные, целую ночь отсидел в особняке, где ведьмы на шабаш собираются, — верь им больше, ага. Слава, обиженно засопев, пожимает плечами, не находя больше, что ответить. — А вы как? — Федя оглядывается на Ваню, натягивающего рукава растянутой толстовки и обнимающего себя, чтобы согреться, — в машине всю ночь просидите или в город вернётесь? — В машине, тут, — Ване хочется добавить ещё, что это на всякий случай, мало ли что приключиться может, чтобы Федю вовремя из лап нечисти выцарапать и домой увезти. — Ну хорошо. Пока тогда, — он натянуто улыбается, махнув рукой, — завтра сами убедитесь, что все страшилки — всплеск больной фантазии некоторых индивидов. Под кедами скрипит высокая трава по колено, оставляя на джинсах мокрые следы; кое-где мерзко хлюпает грязь, затрудняя шаг. Федя держится хорошо: выглядит статно, уверенно в себе и храбро, пока сердце едва ли не перекрывает кислород, застревая где-то в горле. Вот же ляпнул на свою голову, что переночует в обросшей жуткими легендами заброшке и выйдет под утро свежим и нетронутым, со всеми внутренностями на месте и без седины на висках. А теперь расхлёбывать. Слава-то так просто хуй отвяжется — либо исполняй, либо окрестим ссыклом на всю оставшуюся жизнь. Ваня, в отличие от него, мозг не для общего набора органов имеет, как-то пытается отговорить загоревшихся идеей друзей. Безуспешно, конечно, но он хотя бы пытается, предлагая отделаться банальным просмотром псевдодокументального фильма «типа основанного на реальных событиях», обсудить и закрыть тему. Жертвы в подобной ситуации явно были бы лишними. Издалека дом кажется картонной декорацией какого-нибудь театра и не вызывает ничего, кроме тянущей ностальгической тоски, которая машинально возникает при взгляде на что-то старое и одинокое. Вблизи дом выглядит крайне впечатляюще: Федя останавливается, чувствуя, как внутри всё перекручивается в крупный болезненный узел, на лбу проступает холодная испарина, а волосы на затылке, кажется, начинают шевелиться. Он убеждается снова: тема для спора была не из лучших. Потемневшие от времени стены ярко выделяются на фоне ещё светлого летнего неба, грязные, замшелые и обвитые диким виноградом; в разбитых мутных окнах, сдерживающих непроглядную черноту дома, ещё отражаются последние лучики заходящего солнца. Федя делает глубокий вдох, мысленно досчитывая до трёх, словно бы это и вправду поможет ему успокоиться, и поднимается по шаткой лестнице с провалами по самой её середине, не оборачиваясь на друзей и не глядя по сторонам. Федя не считает себя самым храбрым человеком. Но и трусом себя называть не хочет: попёрся же сюда всё-таки. Зато скептик из него отменный, категоричный такой, не терпящий возражений и чужих мнений, идущих наперекор ему. И противовес такой ядерный ни к чему хорошему никогда не приводил и приводить не будет, вгоняя в нелепые и глупые ситуации, которые переживать, честно, ну никакого желания нет совсем. Внутри дома совсем одиноко. Сумрак, смешанный с пылью, давит на плечи и оседает где-то на стенках лёгких, мешая вдохнуть полной грудью и двигаться нормально, а не скованно и дёргано, словно бы шарнирная кукла. Федя стоит в небольшом холле, спиной к приоткрытой двери, крепко вцепившись вспотевшей ладонью в грязную сломанную ручку, лицом к крутой, на удивление неплохо сохранившейся лестнице, ведущей на второй этаж. Сквозь щели между сгнивших досок едва ли просачивается мутный свет, не позволяя разглядеть, что скрывает вязкая темнота под лестницей; по обеим сторонам от неё — двери, одна заперта, другая приоткрыта. Федя наклоняется вперёд, пытаясь разглядеть комнату в узкую щель между просевшим косяком и дверью. Мысль, что стоит осмотреть дом, пока ещё не стемнело, вспыхивает в напряжённом сознании искоркой, подмывая двигаться куда-то дальше порога. Да Федя и не против: холл — не самое подходящее место для ночёвки хотя бы из-за того, что оказавшийся здесь человек будет максимально досягаем и уязвим для любого, кто может скрываться в тихих комнатах разрушающегося дома. Или стоп. Чудовищ же не существует. Федя толкает приоткрытую дверь, передёргивая плечами от визжащего скрипа несмазанных петель, весь потный, напряжённый до предела и готовый дать дёру в любое мгновение, стоит чему естественному или не совсем показаться на глаза. Но за дверью скрывается просторная комната с многочисленными окнами в пол по всему её периметру, с завалами старой разрушенной мебели, то есть, остатков её только, огромной рваной паутиной по углам и выцветшими надписями на стенах. За окнами, вдалеке, чернеет одной сплошной полосой лес, отдалённо шумя и завораживая; Федя останавливается у одного из окон на мгновение, рассматривая силуэты острых длинных елей. И серую шевроле чуть поодаль с двумя тёмными силуэтами. Замешкавшись, Федя достаёт фонарик из рюкзака и на всякий случай перекладывает любимый нож-бабочку в нагрудный карман рубашки, возвращаясь в холл. Комната напротив оказывается заперта и Федя успешно забывает про неё, не имея ни малейшего желания даже пробовать навалиться на неё всей массой — всё-таки не анархию устраивать пришёл, прости, Горшок, не сердись. На втором этаже не оказывается ни багровых пентаграмм на полу и стенах, ни трупов среднего размера животных и, уж тем более, людей, за углами не прячутся скелеты и вурдалаки, голодные до свежей плоти, и даже когда Федя заглядывает в каморку под лестницей, внезапно осмелев, никто не пытается сожрать его язык и выцарапать глаза. Заброшенный дом как заброшенный дом. Пыльный, грязный до чёртиков, кое-где с провалившимся полом и редкими глупыми надписями особо смелой молодёжи, с разбитыми окнами и огромными, тянущимися на пол-стены паутинами. Ничего страшного. Федя пинает какой-то обломок, с шумом ударившийся о гнилой плинтус, и спускается назад по скрипучей лестнице вниз, в самую первую комнату с огромными окнами в пол и шикарным видом на лес. Сумерки, правда, уже сгущаются, и разобрать что-то становится слишком сложно. Да и не нужно, в принципе, зря что ли Федя целый рюкзак с собой тащил? Он стелет на пол, чуть поодаль от входа, старое полотенце — не на грязном полу же ему сидеть, правда? — включает фонарь и достаёт книгу с потрёпанной закладкой меж первых страниц. Ваня посоветовал буквально пару дней назад. Ну, как посоветовал, прилип, как банный лист к жопе, прочитай, мол, обязательно, вот прям щас сел и начал. Феде сомневаться в том, что чтиво затянет, было глупо — если Ваня что-то советовал: сериал, книгу, к Грише за зря не лезть, — всегда попадал в точку, как-то уж слишком ловко попадая в излюбленные темы друзей. Сам на тот момент пропал аж на неделю: закрылся в комнате и выползал только кофе себе заварить и надутого от обиды к хозяину кота по круглой голове потрепать. Гриша тогда даже к сожителям Ваниным более-менее как к людям относиться начал, ну, кормят, поят, лоток убирают, нужно хоть каплю благодарности проявить. Федя усмехается и поправляет пластырь на указательном пальце. Решил потискать на свою голову — ластился же вроде, а потом так цапнул, что Федя сразу тона на два точно побледнел. Слава, пошарив по внушающих размеров аптечке, протянул ему розовый пластырь с изображением симпатичной лягушки в короне. И плечами пожал, мол, что есть, то есть, братан. На опушку стремительно опустилась иссиня-чёрная ночь с крупинками ярких звёзд совсем высоко над головой. Федя бы с удовольствием разложился перед разрушенным домом, поддавшись меланхоличному настроению и залюбовавшись небом с узорчатым сплетением далёких созвездий, если бы не условия спора и огромная вероятность застудить почки. Ни того, ни другого, честно, не хотелось. В серой шевроле горел тусклый жёлтый свет, два тёмных силуэта почти не шевелились на передних сидениях, склонившись друг к другу поближе и уставившись, как догадался Федя, в экран ноутбука. В комфорте сидят, суки, а ему тут на холодном полу в компании пауков и многоножек отлёживаться. Зато ветер к ночи стихает и в густой траве тарахтят свою мелодию сверчки. Федя расслабляется, привалившись спиной к стене, накидывает на себя толстовку и открывает книгу. События сменяются одно за другим, захватывают дух, заставляя эмоции меняться словно бы картинки на двигающейся карусели. Яркие образы, динамично движущиеся фантомами на страницах книги постепенно тускнеют, расплываются и размазываются от скопившихся в уголках глаз слёз — читать при свете фонарика не самое полезное для зрения дело, да и сонливость накатывает стремительно, убаюкивая и накрывая пухлым одеялом из сновидений, которое растворяется призрачной дымкой в спёртом ночном воздухе при первом же громком звуке. Феде кажется, что это отголоски сна; он переворачивается на бок, посильнее натягивая толстовку на голову, нащупывает в нагрудном кармане любимый нож-бабочку и собирается окончательно отключаться, как звук повторяется. Причём повторяется он настолько громко, чётко и совсем рядом, что Федю аж подбрасывает на месте. Зажатый в руке фонарик с грохотом падает на пол, откатываясь в угол, Федя бьётся головой о подоконник и спросонья не сразу понимает, где находится и что происходит, но нащупывает фонарик практически сразу же и прижимает к груди вместе со скомканной толстовкой, отползая в угол. Свет и звук по всей округе как будто бы отключаются разом: в машине темно, видимо, уснули ребята, небо затягивается завесой полупрозрачных облаков, скрывающих искорки звёзд, а сверчки замолкают, прячась в гуще травы. Где-то в доме скрипят старые половицы. Федя поджимает ноги, кусает пухлую нижнюю губу, чтобы звука не издать никакого и внимания не привлечь, и старается услышать что-то ещё кроме пробивающего грудную клетку сердца и шума крови в ушах. Кто-то медленно вышагивает по холлу, за тонкой, прогнившей стенкой, в парочке метров от напуганного до чёртиков Феди. Шаг мягкий, но уверенный, вгоняет в ещё больший испуг и способствует зарождающемуся в груди липкому страху душить костлявыми руками и совершенно сковывать движения, не позволяя даже пошевелиться. Феде кажется, что сердце его вот-вот остановится от страха, а он даже и поделать ничего не может: всё тело словно бы парализовано от нечеловеческого ужаса; дышать он, кажется, и вовсе забывает. Шаги уверенно приближаются, и к этому звуку добавляется ещё один, скрипучий, гулкий, от которого хлипкие стены чуть дребезжат. Федю трясёт как от припадка, когда он понимает, что кто-то ходит под ним. Не в холле, не в запертой комнате слева от входа, а внизу, под полом. Ходит и двигает что-то грузное, массивное, целенаправленно так. Федя знает, что любопытство его когда-нибудь точно погубит, когда он на ватных ногах, прижимая к груди толстовку и выключенный фонарь, выходит в холл. Сквозняком зазывно распахивает входную дверь, приглашая покинуть жуткое здание и не возвращаться сюда даже с дулом у виска, но страх, гремя промёрзшими костями, скрывается в черноте второго этажа, уступая место нестерпимому зудящему любопытству, подгоняющему пойти и проверить подвал. Проверить, конечно — Федя снова кусает губу, уже от досады теперь, что не удосужился за светло найти дверь в подвал — а она просто обязана быть в таком доме, а то не по стандартам всё будет, не по канонам домов с привидениями и… не круто, короче. Он замечает какое-то движение под лестницей, замирая на мгновение от вновь сковавшего страха, но тут же находится: включает фонарик и завязывает толстовку на поясе, чтоб не мешалась. Дрожащий луч белого света несмело ползёт по полу, по стене, пока не натыкается на распахнутую дверцу в каморку под лестницей. Федя вздрагивает, делает шаг навстречу распахнутой дверце и замирает, понимая, что больше не слышит ни шагов, ни скрипа. На лбу уже не просто выступает испарина: капельки пота противно щекочут щёки и шею, руки трясёт и ноги подкашиваются от смеси чувств: страха нечеловеческого и просто безумного любопытства. Фонарик выхватывает дыру в полу и Федя искренне пугается её, едва ли не подпрыгивая на месте, более смело шарит по каморке, находя пласт неровно обрезанной доски, которой, по видимому, и была прикрыта дыра. Сомнений в том, что в доме сейчас есть кто-то кроме него, у Феди не остаётся, и хотя инстинкт самосохранения на пару со здравым смыслом бьют тревогу, останавливаться Игнатьев не собирается, решаясь довести дело до конца. Потому что тут два выхода очень чётко просматриваются: либо Федя лезет в подвал и натыкается на бездомного, не раз устраивавшего себе ночлег в подвале этого дома, и убеждается, что никаких чудовищ-привидений-вурдалаков не существует, либо Федя лезет в подвал и натыкается на бесформенную шестиглазую жижу с хуем вместо носа и рукой на затылке и честно верит в нечисть до конца своих дней. Если, конечно, сам тут же концы не отдаст, от подобного-то зрелища. Никакого намёка на лестницу, канат или ещё что-то, по чему можно было бы подняться и спуститься, не оказывается. Федя опускается на колени и осторожно заглядывает в дыру. Без фонарика ничегошеньки не видно, хоть глаза выколи. От переизбытка эмоций начинает кружиться голова, а тело, словно бы в лихорадке, бьёт нестерпимая дрожь; Федя одной рукой упирается о край дыры, совершенно не боясь нацепить заноз, а другой уже держит наготове фонарик. Щелчок и узкий белый луч выхватывает развалины на грязном и не полу вовсе, утоптанной земле, усыпанной щепками и обломками досок. Федя сглатывает, чувствует себя персонажем какого-то невероятного и дикого экшена, пока потихоньку ведёт лучом света по полу, кажется, совсем страх потеряв. У покатой влажной стены, куда рассеянный свет фонарика едва ли достаёт, оказывается широкая нора, и Феде искренне не хочется думать, какой зверь мог её выкопать. И словно бы читая мысли, в сырой глубине её кто-то шевелится. Сначала и правда показывается что-то тёмное, бесформенное, кажется, обтянутое старой замызганной тканью; двигается это что-то совсем медленно, лениво даже и не торопясь никуда ровно до того момента, пока не показывается рука. Длинное предплечье и короткое, толстое запястье, с такими же короткими и толстыми, как сардельки, пальцами, цепляющимися за воздух. В тусклом свете фонарика рука чуть поблескивает из-за осевшей на ней влаги и лопнувших кое-где бурых нарывов. У Феди всё тело немеет, в голове что-то пульсирует болезненно, колени затекают, а грубое дерево рвёт кожу на ладони; Федя пытается перехватить фонарь поудобнее и принять позу по-устойчивее, но существо из норы дёргается внезапно резко, как будто под мгновенным напряжением, и уже смотрит в дыру в потолке, откуда человеческие рука и лицо выглядывают, единственным белёсым глазом, как у рыбы мёртвой. Такой же стеклянный, ничего не выражающий взгляд. Феде хватает доли секунды, чтобы заорать не своим голосом от накатившего ужаса и, то ли по неуклюжести своей, то ли благодаря сгнившему полу, стремительно рухнуть в сырой подвал на обломки старой мебели в приятнейшее общество одноглазой твари. При ударе об пол из лёгких мгновенно выбивает весь воздух, тело пронизывает ноющая боль, сдавливает грудную клетку и мешает нормально вздохнуть. Феде хочется набрать полные лёгкие воздуха и закричать так сильно, насколько позволят его голосовые связки, но у него получается только хрипеть и барахтаться в непроглядной темноте, ожидая неизвестно чего неизвестно от кого. Фонарик ударяется об пол, грустно звякает и отключается, разбившись. Федя хватается за футболку на груди, тянет вниз, не осознавая собственных действий, и только заходится в новом приступе надрывного кашля, раздирающего глотку, когда чувствует хватку на своих плечах и резкий рывок вверх. Переизбыток эмоций и болевой шок не остаются без последствий: Федя всхлипывает и отключается.