Панихида по адекватности

Когда Слава просыпается, у него невыносимо болит затёкшая шея и неприятно зудят онемевшие от долгого пребывания в одном положении ноги. Пару минут он моргает от яркого белого света, не понимая, где находится, трёт заслезившиеся глаза и, зевая, неуклюже выходит из машины. Ваня спит на пассажирских сидениях сзади, свернувшись на узком жёстком сидении и пряча нос в складках колючего клетчатого пледа, который додумался взять с собой — мало ли что. Когда Слава хлопает дверью машины, разгоняя снующих в высокой траве небольших пёстрых птичек, он открывает сначала один глаз, потом второй, морщится и недовольно стонет. От вида старого одинокого здания за окном машины мгновенно становится не по себе. — Федя не вернулся? — чуть хриплым ото сна голосом спрашивает Ваня, накидывая плед, словно бы плащ, на плечи, и тоже выходит на улицу. Слава отрицательно качает головой, проверяя телефон на наличие пропущенных сообщений или звонков, смотрит на дом, боязливо как-то, неуверенно, потом на Ваню, и кивает головой, пойдём, мол, проверим? — Может, он просто всё ещё дрыхнет? — отстранённо интересуется Ваня, — попробуй позвонить, не хочется лезть, — честно признаётся он и зябко пожимает плечами. Слава абсолютно солидарен с Ваней в вопросе об их скромной делегации в заброшенный дом, потому что отступаться от мысли, что на нём не лежит даже самого маленького проклятия, он не хочет; но отсутствие каких бы то ни было признаков, что их излишне храбрый и упёртый Федя жив и здоров, а не висит где-то под потолком на собственных же кишках, однозначно намекает на то, что просто так сидеть здесь в машине и ждать они не могут. Слава предлагает Ване оставить плед в машине и немного помёрзнуть, потому что с импровизированным плащом, в случае чего, убегать будет намного сложнее. Общая картинка со стороны кажется выцветшей: серая лента сбитой дороги, уходящая в глубину колючего леса, чёрной полосой тянущегося по всему периметру заросшей сорняков опушки; такой же чёрный, мрачный, будто бы списанный с готического ужастика дом и белёсое высокое небо, затянутое паутиной серых облаков. У Вани лицо тоже серое, без намёка на живость совсем, потому что впечатлительность его не остаётся в стороне — слишком тревожно за Федю и слишком много просмотренных в подростковом возрасте фильмов с сюжетом, подозрительно похожим на нынешнее их развитие действий. Под ногами у Славы скрипит влажная то ли ещё со вчерашнего дождя, то ли уже от утренней росы трава, скрывающая мелкую живность: квакающую, скрипящую, тарахтящую в обычное время, а сейчас в ужасе разбегающуюся в разные стороны, встревоженную внезапным визитом. Ваня широко и неуклюже шагает след в след, потому ногам до безумия холодно и мокро, а ещё под левой коленкой жжёт и зудит, потому что не заметить крапиву — как два пальца об асфальт. Со вчерашнего вечера ничего не меняется, разве что, становится светлее и не так страшно, но ни Слава, ни Ваня этого подметить не могут, заворожённые и встревоженные, заглядывающие в пыльный холл. Внутри всё напрягается болезненно, скорее даже от нарастающего волнения и страха увидеть Федю в нездоровом состоянии или не увидеть его вовсе. С пустыми руками оба чувствуют себя уязвимо, очень жалко и слабо; Карелин наклоняется, не отрывая взгляда от лестницы, и поднимает обломок подгнивающей доски, но мгновенно откидывает её в сторону, проезжаясь пальцами по жирным желтоватым личинкам, прячущимся в сырой темноте. Ваня уже успевает надуться, обиженно и злобно, чтоб высказаться о неприемлемости подобных резких движений в складывающейся ситуации, но только выдыхает шумно сквозь стиснутые зубы, забавно раздувая щёки. — Смотри, Слав, — он касается рукава чужой толстовки и чуть тянет на себя, неотрывно смотря куда-то перед собой. Слава прослеживает его взгляд, — явно же он ходил, — на пыльном полу отчётливо и ярко проступают свежие следы от подошвы кроссовок, чуть смазанные и растёртые. — Федя! — негромко зовёт Слава, на каком-то подсознательном уровне слегка закрывая плечом перепуганного не меньше, чем он сам, Ваню, — Федь, выходи, а, Ревизорро по паранормальщине, нихуя не смешно. Если ты собираешься выскочить на нас из-за угла, то лучше сразу иди нахуй, потому что это плохая идея, которая давно перешла границы шутки. Но если ты корчишься в какой-нибудь потайной комнате без руки, то тебе стоило бы подумать о нас с Ваней и оставить хотя бы дорожку из крови, которой можно было бы следовать, эгоист ты ебаный. Слава пытается всё в шутку свести, хотя сам на подобный лад не настроен вот от слова совсем; у него бледнеет лицо и начинают мелко трястись руки, когда в соседней комнате обнаруживаются рюкзак и скомканное грязное полотенце, придавленное Ваниной книгой. — Как ты думаешь, где он? — спрашивает Ваня с нечитаемым выражением лица, пока наспех комкает в рюкзак полотенце и запихивает сверху книгу, закидывая рюкзак себе на плечи. — Надеюсь, что ёбнулся головой на втором этаже, вырубился и поэтому не отвечает, — также безэмоционально парирует Слава и только кусает изнутри щёку, когда Феди не оказывается и там. — Ебать, — красноречиво описывает ситуацию Ваня. Они искренне не понимают, как им стоит сейчас поступать: дом абсолютно пуст, не считая их двоих и мелкой живности, из дыры в полу никто не отзывается, а лезть туда без хотя бы даже пародии на искусственный источник света — дело гиблое, даже днём там кромешная тьма. Конечно, Слава пытается разглядеть хоть что-то, включая тусклый фонарик на мобильном телефоне, но когда сквозняком захлопывает входную дверь, внутри что-то лопается и сдерживаемая прежде паника вырывается наружу, заставляя бежать до машины настолько быстро, насколько позволяет физическая подготовка, скользкая трава и не слушающиеся конечности. Серый шевроле резко трогается с места, скрипя шинами по совсем раздробленному асфальту на самой обочине; Ваня пишет короткое и лаконичное сообщение Феде, что они вернутся сюда чуть позже, с большим количеством народа и фонариками, хотя и осознаёт весь абсурд ситуации, всё равно надеясь, что с Игнатьевым всё обойдётся. Он, вроде бы, везучий парень, не может вот так вот по глупости и собственной напыщенности пропасть. Свет режет глаза даже сквозь сомкнутые веки, раздражая и не позволяя провалиться в тревожную дремоту снова. Федя морщится, когда, попытавшись перевернуться со спины, чувствует болезненное жжение в боку, и тихо стонет на выдохе, когда всё-таки решается открыть глаза. В голове что-то гулко стучит, перебивая и без того неясные мысли, Федя и не понимает вовсе, что что-то совсем не так, странно, незнакомо и просто. Он пытается приподняться на локтях, цепляясь пальцами за обивку старого жёсткого дивана, и только тогда его словно бы током прошибает и новая волна паники захлёстывает с головой. Перед глазами яркими, сменяющимися совсем быстро смазанными обрывками прошедшая ночь — от пыльного холла до одноглазой твари в подвале. А дальше провал и навязчивый зуд внутри черепной коробки от вмиг закипающих мозгов. Федя думает, что для Того Света комната слишком проста в бытовом плане и не тянет ни на Рай, ни на Ад. Хотя, возможно, у Игнатьева слишком узколобое представление обо всём этом, и абсолютно все после смерти попадают в одну из квартир типичных хрущёвок на окраине города. Федя вздрагивает всем телом и испуганно хлопает глазами, когда в дверном проёме возникает мужская фигура. В мягких тапках и дымящейся чашкой в руках. — Очнулся? — мужчина лениво подходит к дивану, присаживаясь около него на корты, отставляет чашку на пол и внимательно вглядывается в побледневшее Федино лицо, — как себя чувствуешь? Федя слишком напуган и сконфужен происходящим, лихорадочно пытается сложить у себя в голове два и два и получить сразу производные, преобразованные в скачущие графики — сложно для воспалённого сознания. Мужчина перед ним устало вздыхает, трёт переносицу и уже собирается уходить, когда Федя, чуть дёргано, садится, сгибая ноги и приваливаясь боком к спинке дивана. — Нормально, — лаконично и ненавязчиво, хотя по ощущениям так минимум — избили, а максимум — перо под ребро всадили. — Оно и видно, — мужчина всё-таки встаёт, чтобы принести полный стакан холодной воды и протянуть его Феде, — как зовут тебя, нормально? Игнатьеву хочется выглядеть прилично как минимум, хотя он представляет, что даже визуально не потянет на подобное сравнение, если вчерашние злоключения вдруг окажутся реальными. — Федя, — также коротко и хрипло отвечает он и протягивает пустой стакан, тыльной стороной ладони утирая мокрую дорожку от краешка губ до самого подбородка, — а вас? — не находится он. — Неужели, я настолько старый, чтобы ко мне уже обращались на «Вы»? — невесело улыбается мужчина, — Виктор, будем знакомы. Федя неловко кивает, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и надеется, что заалевшие уши не так сильно заметно. Он порывается сесть нормально, освободив диван для новоявленного знакомого, и болезненно морщится, подавляя тихий всхлип, когда бок тянет режущая боль. — Могу помочь, если позволишь, — Виктор ловит на себе непонимающий взгляд, — личное пространство, понимаешь? Я мог забинтовать твою ладонь, пока ты был в отключке, но мне не хотелось касаться твоего тела без твоего ведома. Я не настаиваю, можешь сам сделать это здесь или по возвращению домой. Федя замечает только сейчас, что ладонь его, которой он опирался вчера о край дыры в полу, аккуратно перебинтована. Он кивает и бормочет невнятно, чтоб помогли, если не сложно, и всё-таки спускает ноги на пол. Белая футболка с серыми грязными разводами прилипает к боку и багровеет там редкими пятнами, стягивает и доставляет лишний дискомфорт при каждом движении. — Вообще без проблем. Руки у Виктора тёплые, аккуратные, наточенные уже на подобные ситуации, кажется, и Феде бы стоило расслабиться по максимуму и не переживать по пустякам, но он только напрягается ещё сильнее и дёргается, как от огня, от одного только прикосновения к краю футболки. — Не ссы, всего лишь ссадина. Не на что было напарываться по-серьёзному, через неделю уже даже и не вспомнишь, — усмехается Виктор, легко оттягивая край футболки на себя, так, проверки ради, и гремит чем-то в небольшой аптечке, оставленной тут же, у кровати. Феде в тишине сидеть не хочется совсем — ему некомфортно в целом и неловко конкретно перед Виктором, потому что тот явно имеет связь с тем, что Игнатьев сидит сейчас здесь, в человеческом обществе, живой и практически целый; но на слова, честно, сил не хватает — голос всё ещё чуть подрагивает, хриплый из-за крика. Ссадину под футболкой начинает щипать сильнее и по спине пробегает холодок, когда ткань тяжелеет, намокая от смоченной перекисью ватки, и постепенно разжижает кровавую корку. Федя кусает губы и шумно дышит, скашивая взгляд на совершенно расслабленного Виктора, когда тот задирает его футболку, оголяя содранный бок. Хочется вернуть всё назад, но Федя только рефлекторно втягивает живот, на подсознательном уровне стесняясь пухлых боков. Молчание становится совсем уж навязчивым. — А что вчера случилось? — вата с перекисью холодная, по сравнению с тёплыми руками — Федя совсем дышать перестаёт, когда Виктор накладывает повязку. Слишком дотошно, наверное, но лучше перестраховаться. — Говоря коротко: ты провалился в подвал и вырубился, я привёз тебя к себе домой, ты очнулся и уже в любое время можешь отправляться к себе, я тебя не держу, — Виктор щёлкает застёжкой на потрёпанной аптечке, коленкой отпихивает её под диван и отхлебывает уже остывшего чая, продолжая сидеть на полу и заинтересованно рассматривать опешившего Федю. — А говоря длинно? — почему-то кажется, что продолжать развивать эту тему совершенно не стоит — дали же, вроде, понять, что ни о причинах, ни о мотивах, ни о, уж тем более, событиях рассказывать нет абсолютно никакого желания. Но Федю начинает любопытство грызть снова и докопаться до истины теперь стоит первым планом в списке необдуманных-спонтанных-глупых дел. — А говорить длинно там не о чем, — Виктор сдвигает брови к переносице, всё ещё вежливо улыбаясь. — Не может такого быть, — Федя сдвигается на самый край дивана, — там же была эта тварь из-под земли. И ты там тоже как-то оказался. — Слушай, друг, это моё личное дело, где и когда я оказываюсь — у тебя нет никаких прав устраивать мне сейчас допрос только ради того, чтобы потешить своё ебучее любопытство. По-хорошему, тебе вообще стоит забыть все события прошедшей ночи и не возвращаться к ним больше, — но забывать об этом Феде, честно, не хочется. Тут наоборот даже, хоть не кати сегодня же и не карауль этих чудищ у самого порога; всё ещё не до конца верится в реальность существования подобных жутких тварей, и убедить себя в этом, либо же в обратном (и великолепном мастерстве какого-то гримёра) хочется ещё сильнее. — Это какой-то тайный заговор и я спалил работника секретной организации на месте его бурной деятельности? — вопреки нахмурившемуся Виктору оживляется Федя, елозит на диване и даже забывает про боль в боку. — Не неси чуши, я сказал тебе всё, что нужно, а большего знать тебе не надо. Всё равно ничего тебе это не даст. Разве что можешь попытаться напугать этой новоявленной страшилкой своих друзей, которые отсиживались в тачке, — брезгливо фыркает Виктор. — Или я могу подбить их заночевать всем вместе и теперь уже конкретно подкараулить ту тварь. Она ведь была настоящая, да? То есть, это мне не показалось и я не спутал кого-то обычного с этой хуебесиной? Вить, это же пиздец, я же теперь спать ночами не буду — и от осознания существования такой твари, и от любопытства, откуда она взялась. И откуда там взялся ты, — у Феди в глубине зелёных глаз такой огонь загорается из-за маниакального азарта, и робость вся прежняя в момент пропадает просто, уступая место непомерной наглости вкупе с любопытством. — Не смей туда возвращаться, — как-то слишком резко обрывает Виктор, вполне осознавая, что этот взбалмошный парень, сидящий на диване напротив него, вряд ли послушается совета и смиренно останется просиживать штаны в собственной квартирке. — Мне придётся сделать это как минимум один раз, — невозмутимо пожимает плечами Федя, — я оставил на веранде свои вещи. Там ключи от дома и книга, Ваня меня убьёт, если я её не верну. Виктор сжимает переносицу, обречённо вздохнув, и говорит, что самостоятельно свозит Федю туда и обратно, от греха подальше и собственного спокойствия ради. — Тебя устроит ответ, что я находился там ради удовлетворения собственного любопытства? — Виктор неотрывно смотрит на дорогу, принимая за должное внезапный порыв чужой дотошности. В принципе, он и не удивлён даже — вполне себе адекватная реакция и адекватное желание разобраться в случившемся, расставив все точки над «i». Поставь он себя на место Феди — повёл бы себя точно также. — И что же такого любопытного было в старом, заброшенном доме, обросшем кучей страшных легенд? — Федя сидит на пассажирском переднем сидении, облокотившись о дверцу и задумчиво разглядывая сменяющиеся за окном пейзажи серых городских окраин. Виктор живёт совсем на периферии города, в одной из многочисленных, похожих друг на друга, словно две капли воды (хотя, и у тех различий большей найдется), девятиэтажке. Тихое место, спальный район, в котором, наверное, спокойно режут людей и торгуют наркотиками — Федя слишком ярко представляет себе эти картины, игнорируя собственные стереотипные мысли. — Сама концепция старого, заброшенного дома, обросшего кучей страшных легенд. Как будто ты приехал туда зачем-то другим, — словно бы само собой разумеющееся. — Отчасти, — Федя замолкает на мгновение, честно, не подозревая, есть ли смысл распинаться сейчас — показаться болтливым идиотом хочется меньше всего. Виктор слегка поворачивает голову в его сторону, встречаясь с ним взглядом, и молча даёт понять, что заинтересован в продолжении, — мы с друзьями поспорили, что я проведу ночь в заброшке и со мной ничего не случиться, потому что чудовищ не существует, — он скучающе разглядывает заболоченную низину, растянувшуюся за окном машины, и совершенно не замечает, как мрачнеет рядом с ним Виктор. — Ты так считаешь? — Уже сомневаюсь, — пожимает плечами Федя, поправляя упирающийся в шею ремень безопасности, — мои взгляды на всю эту паранормальщину очень сильно подкосились после вчерашнего случая, а я даже не могу быть уверенным, что мне ничего не показалось на почве перевозбуждённого состояния. Ну, понимаешь, верить-то хочется, но доказательств-то нет, — у него даже улыбка с губ пропадает, а заинтересованный прежде вид меняется на какой-то уж слишком поникший. Виктор думает, что с такой скоростью смены настроения Феде вряд ли сладко живётся, — наверное, мне бы всё-таки хотелось, чтобы какая-то часть чудовищ существовала, такие, ну, самые лайтовые, чтобы жить не так страшно было. Федя замолкает, задумчиво уставившись в окно, и чуть скатывается по спинке сидения, насколько позволяет его рост и ограниченное пространство в машине; Виктор тоже ничего говорит больше, не отвлекаясь от дороги шарит в бардачке и включает музыку. Тихо и ненавязчиво. — А теперь, дорогой мой любитель острых ощущений, я покажу тебе более удобный вход в подвал, а то каждый раз падать с потолков небезопасно, как минимум, — театрально выдаёт Виктор, чуть ухмыляясь краешками губ, чтобы хотя бы немного разрядить обстановку. Федя смахивает крохотные капельки со лба — сидя в машине мелко накрапывающего дождя было совсем незаметно, и озирается по сторонам, понимая, что совсем не ориентируется на местности. Виктор паркуется на обочине просеки, съезжая с асфальтированной дороги, и сворачивает вглубь леса, быстро находя едва ли протоптанную узкую тропинку. Совсем скоро они выходят к опушке, где извечный лесной сумрак растворяется на дневном свету, и продрогший Федя узнаёт уже знакомый разрушенный дом. — Большинство людей, живших в подобных домах, не брезговали строить подземные ходы, чтобы, в случае чего, спокойно съёбывать и оставаться незамеченными, — Виктор шуршит сухими ветками и жухлой, ещё не сгнившей листвой чуть поодаль от Феди, очищая кривую дощатую дверцу, — странно, что все эти названные эксперты, строчащие без перерыва статьи в интернет именно про этот дом, не удосужились зайти куда-то дальше холла или той же веранды и попробовать осмотреть местность, чтобы найти подземный ход. Это удобнее, чем падать в дыры в полу, — повторяется он. — Да хватит, — Федя обиженно поджимает губы, но с места не двигается, чувствуя снова, как по спине холодок бежит от одного только вида подземного хода, — я не виноват, что пол прогнил и обвалился. Это вышло случайно, — Виктор беззлобно фыркает, — а мне обязательно туда спускаться? Ну, типа, мне же только рюкзак с веранды захватить и всё. — Без проблем вообще, — Гевиксман только плечами жмёт, поправляет лямку рюкзака на плече и достаёт карманный фонарик, — через полчаса встречаемся тут. Не заплутаешь? — А ты отсюда попрёшься проверять подвал? — Виктор кивает, — и ты предлагаешь мне одному переть через открытую местность в дом, где ошивается какая-то херня? — Виктор снова кивает, невозмутимо разглядывая Федю, судорожно рассматривающего в голове все разворачивающиеся варианты событий, — бля, ладно. Только не бросай меня, я темноты боюсь. Виктор думает, что Федя — максимально противоречивый человек и найти с ним общий язык, наверное, было бы просто максимально сложно, хотя бы даже в его случае. Банально хочется подъебать за это, в очередной раз упрекнув за глупую затею, появившуюся вследствие не менее глупого спора. Но Игнатьев ему едва ли не в затылок дышит, когда они спускаются по бетонной лестнице вниз, а играть на слабостях людей — ну, последнее дело, наверное. — Ты так уверенно идёшь, тут точно никого нет? — Феде не хочется слышать звук гулких шагов, эхом разлетающихся по, кажется, бесконечному тоннелю; Феде не хочется следить слишком пристально за узким лучиком карманного фонарика, утопающем в густой черноте — ему снова блядски страшно до мурашек и трясущихся рук. — Точно, — Виктор в противовес ему спокойный донельзя, по-прежнему ленивый какой-то — Феде со стороны кажется, что это неотъемлемая частичка его повседневной жизни, в какой бы ситуации тот не находился. — А можно я буду держаться за твоё плечо? — чуть тише интересуется Федя. — Держись. Федя цепляется за его плечо так крепко и так внезапно, что Виктор невольно дёргается и недовольно оборачивается через плечо, всё равно не разглядывая чужого лица в темноте. Ладонь у Игнатьева настолько холодная, что чувствуется даже сквозь плотную кофту, а пальцы болезненно впиваются во впадинку под ключицей, и Виктор думает, что встреть они сейчас обычного человека, ему запросто вывихнут плечо. Рассеянный свет фонарика упирается в ещё одну дощатую дверь, плотно закрытую из-за просевшего дверного косяка — Федя неловко натыкается на Виктора, когда тот останавливается, и едва ли удерживает в руках наспех протянутый ему фонарик. — А что если та тварь всё ещё там? — скороговоркой произносит он на выдохе, заглушаемый скрипом двери, распахнувшейся под массой Виктора. — Её там нет, идём, — Гевиксман даже не оборачивается и успевает проскользнуть внутрь подвала ещё до того, как Федя протягивает к нему руку. Спрашивать, откуда Виктор так уверен в своих словах, Федя не решается — он явно замечает в голосе нотки нетерпения и какого-то раздражения. Виктор громко шуршит чем-то у самого входа, щёлкает где-то внизу, совсем у земли, и в подвале становится достаточно светло, чтобы разглядеть всё в деталях; Федя суёт фонарик в карман — освещения гаражного фонаря предостаточно. Отходить от Виктора хотя бы на шаг, честно, страшно, память всё ещё подкидывает яркие образы одноглазого существа, которого Федя и видел то не больше минуты, но запомнил, кажется, на всю жизнь; но и таскаться хвостиком за ним в закрытом помещении, где и правда никого не оказывается — такое себе занятие. У Игнатьева слишком навязчивое ощущение, что что-то не так — в обстановке ли окружающей, в атмосфере здешней, шурудящему по углам Виктору, или же в нём самом, но он слишком быстро отвлекается на блестящий среди общего мусора нож-бабочку, чтобы думать об этом всерьёз. Федя хлопает себя по карманам, убеждаясь, что это точно он выронил его сегодня ночью, барахтаясь в грязных обломках; посмотрел наверх, на дыру в полу, то есть, в потолке, и мельком подумал о шансах своих на спасение, додумайся он отбиваться от твари этим самым ножом. — Блять! — глаза у Виктора и без того тёмные, сейчас совсем кажутся чёрными, чернее даже того подземного коридора; он глубоко дышит, так, что отчётливо видно вздымающуюся грудь, и смотрит дико, в панике неопределённой на грязный земляной пол, — блять, нет, — у Феди ноги подкашиваются и душа в пятки сигает с таким уханьем, что уши закладывает, потому что Виктор сейчас, кажется, любого придушить готов, а потому находиться с ним в закрытом практически помещении с отсутствием нормальных выходов — страшно как минимум, — я парился над этой хуйнёй больше трёх месяцев, и сейчас всё закончится вот так вот? Это, блять, такое дерьмо! Федя приценивается: снова смотрит на дыру в потолке над собой, на Виктора, на пол, и понимает, что не хватает той злоебучей дыры, из которой и показалась страшная тварь. Он недоуменно разглядывает утоптанную сырую землю, усеянную трухой, без намёка на хотя бы даже самую крохотную нору — будто бы и не было никогда. Гевиксман распинывает мусор по сторонам, попутно давя многочисленных червей старыми кроссовками, пока Федя, достоверности ради, обходит подвал по периметру, наивно пытаясь найти что-то. Виктор с силой пинает поваленный набок старый стол, сваленный тут же; тот громко трещит и идёт трещинами. — Идём, — Федя удивляется — странно, как сердце от подобного ещё не остановилось, — поднимемся на веранду, заберёшь свои вещи и я отвезу тебя домой. Федя молча кивает и только сейчас замечает прибитые к противоположной от дыры стене ступеньки, эдакое подобие лестницы, которое, правда, выглядит слишком хрупко и ненадёжно. Страх как-то отступает снова, далеко на третий план, и Федя чувствует то неприятное навязчивое ощущение, когда рядом человеку плохо, а всё, что ты можешь — похлопать по плечу и сказать, что всё наладится. Виктор ещё недолго шуршит чем-то в подвале и тоже поднимается на веранду — сникший, расстроенный, не живой какой-то. — А где? — негромко интересуется он, кивая на отсутствие каких-либо предметов в руках у Феди и на полу комнаты, и щурится забавно, после темноты привыкая к дневному свету. Игнатьев только пожимает плечами и что-то бормочет невнятно, поверхностно представляя, что и так накосячил, кажется, ого-го сколько, и предлагает возвращаться в город. — Ты так сильно расстроен из-за норы? То есть, её отсутствия? — Феде кажется, что он снова выглядит крайне глупо со стороны, но Виктора искренне хочется вытянуть разговор, хотя бы даже на самый простой — как показывает практика, это помогает развеяться хоть чуть-чуть. — Допустим, — у Виктора нечитаемое выражение лица, отчего снова становится не по себе; он спрашивает у Феди адрес и молча кивает, не беря на себя инициативу продолжать разговор. Они не говорят ни слова до самого конца пути, каждый варясь в собственных мыслях, и только когда машина сворачивает в знакомый Феде двор, он вдруг оживляется, решая возобновить диалог во что бы то ни стало. — А куда она делась? — осторожно интересуется Федя, перебарывая желание рассматривать сосредоточенный на дороге профиль собеседника и пытаться понять, о чём тот думает, хотя бы поверхностно, — типа, я имею ввиду, она точно была там. Не могла же она просто испариться, а закопать её, наверное, возможно, но не за такой ведь короткий промежуток времени. Да и какие-то следы должны были бы остаться, а тут прямо… — Слушай, вот тебе-то какое до этого дело, ну серьёзно? — Виктор даже не думает, что задеть может словами, у него немножко мир трескается перед глазами и терять, кажется, становится нечего, — я вполне могу рассказать тебе всё от и до: что за нора, что за тварь из неё вылезала и что я делал в подвале, карауля её, но я не вижу в этом ни грамма смысла, потому что уверен, что твоя реакция мало чем будет отличаться от реакций людей, которым я также рассказывал об этом по своей глупости. — Расскажи, — у Игнатьева снова глаза загораются, но он всё равно пытается держать себя в руках, стараясь не казаться слишком навязчивым. Хотя, тут уже спорно, — я не буду смеяться, — звучит по-детски наивно, но так твёрдо и убедительно, что Виктор, остановившись у одного из подъездов, наконец-то переводит взгляд на своего собеседника. — Смеяться не будешь, а за поехавшего кукухой спокойно примешь, — Виктор замолкает, на мгновение опуская глаза, почему-то не в силах выдерживать взгляда глаза в глаза, — терпеть не могу создавать подобное впечатление. — Ну почему ты так уверен в этом? — Федя не замечает даже неловкости оттого, что задерживается в чужой машине, не отстёгивает ремень безопасности и судорожно подбирает слова, чтобы вызвать доверие. Хотя бы чуть-чуть, — бля, да я зарекаюсь, что оставлю своё мнение при себе в любом случае, если расскажешь. Вот, ну блять, что мне нужно такого сказать или сделать, чтобы ты мне поверил? — Всегда доверяюсь надоедливым незнакомым парням, срывающим мне важные дела падениями с потолка, — беззлобно парирует Виктор и самостоятельно отстёгивает чужой ремень, — выйти из моей машины, вернуться домой и привести себя в порядок. — Ты же понимаешь, я из-за любопытства полез смотреть, что за звуки были в подвале, а сейчас ты отправляешь меня домой с намёками, чтобы я на всё это забил, предварительно упомянув, что можешь из этой запутанной паранормальщины сбацать логичную историю, после которой у меня не останется вопросов. — Я не… — Ну ты и ебаный эгоист, Вить, как с тобой люди-то вообще общаются? — Федя думает, что завершением такого яркого монолога своего будет выйти из машины и демонстративно хлопнуть дверью, но тут не вариант совсем — вряд ли Виктор из числа тех людей, что бросится за ним вдогонку. Он скорее со спокойной душой вдавит газ в пол и скроется в лабиринтах дворов, чтобы больше ни за какие шиши не наткнуться на подобное любопытное недоразумение. — Выговорился? — Гевиксман обречённо вздыхает, шуршит в бардачке и пишет на нежно-зелёном стикере телефонный номер, — а теперь вали, напишешь — я отвечу, когда мне будет удобно встретиться, — и клеит его Феде на лоб, отворачиваясь и пряча и без того едва заметную улыбку. — Ага, — Федя своей радости не скрывает, выскальзывает из машины, на ходу неаккуратно засовывая стикер в карман джинсов, — пока, до встречи, тогда, — и скрывается в парадной, махнув напоследок забинтованной рукой.