Панихида по адекватности

Федя лениво переворачивается с бока на спину, упирается корешком книги себе в грудь, пытаясь проморгаться от блёклых пятен перед глазами, и в итоге просто накрывает книгой лицо. Состояние на грани апатичного, надо просто себя в кулак взять, как-то всё переосмыслить, прокрутить в голове раз двадцать и к какому-то выводу прийти, даже самому глупому, чтоб неопределённость не кормилась остатками сил и не разрасталась плесенью по комнате. Но Феде искренне лень. Феде просто никак — книга скучная, кусок в горло не лезет, а у Ваньки голос слишком резкий, когда он Федьке в очередной раз проигрывает. Ещё и Виктор успешно отключает телефон и также успешно оставляет без внимания «Вить, ты как?». Они практически не говорят, пока едут до города; Виктор честно пытается Федю на разговор вытянуть, пользуясь его же методом «как разгрузить человека», но быстро сдаёт позиции — Федька хуже партизана, что-то невразумительно-неразборчивое отвечает и смотрит грустно-грустно так, что у Виктора неприятная жалость внутри ворочаться начинает. К себе Виктор его тащить не собирается — прямо напротив Федькиного подъезда останавливается, смотрит перед собой, смотрит на Федю, чувствуя, как неловкость просто физически ощущаться начинает, и, как бы всё, прощаются на неопределённый срок и о будущих встречах даже не заикаются. Федя пришибленный в квартиру вваливается, радуется, что его не достаёт никто — а внешний вид вызвал бы шквал вопросов, — спешно принимает душ, также спешно колдует над ссадинами и закрывается до самого вечера следующего дня у себя. Изнутри ещё мандражка бьёт, и кажется, что уснуть не получится ещё ближайшую неделю, но Федю так срубает, что по пробуждению даже кажется, что всё прошедшее — сон, но лодыжка болит и содранный локоть неприятно ноет. А ещё Виктор не выходит на связь — кто ещё из них ребёнок, хочется взвиться Феде, — потому что о чужом самочувствии вообще-то как-то хочется узнать, поверхностно хотя бы; Федя же, вроде как, даже не намёками понять даёт, что на Виктора ему не похуй, что в какую бы залупу тот не полез, хоть огнестрелом снабжённый, Федька за него трястись будет. И вот с этого становится неприятно и чуточку обидно. Но также мимолётно — на горячую сонную голову; Федя думает, что в этот раз навязываться не станет, на окраину города в уже совсем знакомый для него район не попрётся, дождётся, пока Виктор самостоятельно как-то, ну, оправится от всего этого дела, и признаки жизни подаст на пару с возобновлённым желанием контактировать с людьми. С Федей, в частности, на остальных тут похуй. Со своими домыслами насчёт дождаться Федя не прогадывает, смахивает книгу с лица, когда телефон в другом конце комнаты — не свезло, розеток около кровати не оказалось, — входящий звонок разрывает. — Свободен? — у Виктора до жуткого спокойный голос, который шум проезжей части чуть заглушает. — Да. — Я подойду сейчас. Спустишься? Хочу пройтись. И Федь, кофту возьми, тут ветрено. До Федьки даже как-то не доходит изначально, что, как и почему — на автомате собирается и выскальзывает на улицу под недовольное Ванькино «ещё один на свидания бегать заделался, блять, надо уже алкашкой начать закупаться на случай неудачного исхода». На улице правда ветрено, душновато и пасмурно не по времени от грузных дождевых туч; у Феди мысль на мгновение проскальзывает, что при таком раскладе без зонта выруливать не комильфо, но Виктор уже ждёт его у самого подъезда и возвращаться в квартиру уже как-то не хочется. — Привет, — Федя улыбается солнечно, вопреки надвигающемуся дождю, — куда пойдём? — Куда-нибудь, где не людно — голова от шума болит. Федя кивает. С Виктором всё в порядке — об этом даже интересоваться не стоит, по нему видно чудесно, если, конечно, на слегка понурый вид внимания не обращать — ну это же Витя, угрюмость тут критическую роль не играет. Хочется в очередной раз развести пустой разговор ни о чём — что дома скучно, что любимую футболку слюна неха очередного проела, что Федя до сих пор не вдупляет, в чём разница между вампирами и вурдалаками, но Виктор начинает банально и просто: — Ты как? — Чудесно, — а то по Феде не видно, — и с ногой всё в порядке, — только локоть саднит и руку на сгибе щиплет, но это мелочи, Вить, живы же, без жутких последствий, — а ты? — Тоже. — А чего молчал тогда? Я, конечно, заёбывать звонками не люблю, но пару строчек черкануть можно было, типа дома и отпишусь как отойду. Ну Вить, бля, ты же не пустое для меня место, не могу я так просто сидеть и ждать в непонятках, — у Федьки тон обиженным делается, хотя он и пытается это за простым недовольством скрыть, — откуда я знаю, дрыхнешь ты или от потерь вздёрнуться решил? — Хуйню не неси, — Виктор смешно фыркает с видом глубоко оскорблённого человека, — последнее дело это — выпиливаться. — Нет, ну мало ли дело всей твоей жизни, я бы себя виноватым чувствовал, — Федя руками разводит, повышая голос и параллельно пытаясь понять, куда они идут. Дворы спальных районов сменяются один за другим, похожие друг на друга и грустные, что заблудиться в них, наверное, раз плюнуть, — то есть, я и сейчас себя виноватым чувствую, но там бы прям пиздец был. — Да ладно тебе. Это же типа личного было — просрал рюкзак с пруфами и просрал, себе-то я доказал всё, что хотел. Обидно, конечно, ну да ладно. Тут уже недалеко совсем парк есть наполовину заброшенный, но там тихо и красиво, — добавляет Виктор. — Ага. Меня закапывать идём? — Да за что? — За всё хорошее. Ну это же ведь по-сути из-за меня мы туда полезли, из-за меня у тебя рюкзак скомуниздили и из-за меня ты его там же и оставил, — Феде кажется, что Виктор его сейчас точно, как минимум, стукнет, но честно хочется все точки над «i» расставить и уяснить раз и навсегда, что Виктор на него не злится. Раза с третьего-то до Феди окончательно дойти должно. — Да ты заебал, Федь, ну серьёзно. Тут больше моя вина даже в том, что я тебе проболтался, где буду… — Не переводи на себя стрелки! — Всё в порядке, Федь, серьёзно, прекрати из мухи слона раздувать, — Виктор шумно выдыхает и смотрит Феде в глаза впервые за вечер, да так пронзительно, что у того мурашки вдоль позвоночника бегать начинают, — и давай закроем эту тему? Я правда не хочу возвращаться к этому, — он ловит удивлённый взгляд, — пока что, по крайней мере. Я хочу отдохнуть и развеяться, потому что из-за всей прошедшей хуйни мне даже поспать толком не удалось. — Так, — Федька в позу встаёт прямиком перед входом в парк, — ты не спал? И ещё потащился шляться по городу? — Виктор часто моргает и непонимающе смотрит в ответ. — Мне хотелось удостовериться, что с тобой всё в порядке. — А позвонить? — Личная встреча внушительнее. По телефону можно всего наговорить. — Я бы приехал к тебе. — Федя, блять! — Виктор хмурится шутливо и кивает в сторону парка, — идём, я же сказал, что хочу развеяться. И я лягу спать, когда вернусь домой, хорошо, честно обещаю, — он кидает взгляд на недовольного Федьку, — в отличие от некоторых. Федя смешливо фыркает и пихает Виктора в бок. Федя понятие «развеяться» реализует как никогда прежде чудесно — болтает без умолку на любые подвернувшиеся темы, пока они с Виктором в третий раз не самый маленький парк обходят. Виктор сам молчит практически всё время, иногда угукает, иногда вставляет свои пять копеек, но больше слушает — разгружается постепенно от насущных проблем, даже не таким уставшим выглядеть начинает, кажется, чему Федя искренне радуется, про себя, правда. Уже совсем смеркается, и редкие фонари в парке, утопающие в густой зелёной листве, едва ли разжижают сгущающуюся синеву, когда Федя Виктора назад, домой тащить порывается, не без собственных альтруистических — внезапно! — заёбов в лице шатающегося по дворам бездомного пса. — Да дело пяти минут, да ладно тебе, Вить, а, — Федя тащит его в сторону первого попавшегося продуктового магазина на цокольном этаже одной из девятиэтажек, возвращается во двор, головой вертит по сторонам, пытаясь в темноте пса разглядеть, — жалко что ли, я же ничего не говорю, а ты вон Саню приютил, тем более, я только подкормить. — Саня — это другое, — парирует Виктор и не находится больше, что ответить. Становится как-то легко и до невозможного хорошо — когда все проблемы, от мелких бытовых и вплоть до грандиозных не значат ничего, когда моменты в бесконечность незримую растягиваются, а внутри спокойно как никогда. Пёс, огромный, грязно-белый, смотрит снизу вверх большими чёрными глазами доверчиво и устало, лениво хвостом из стороны в сторону бьёт и под руку Виктора ластится. Пока Федя возится с шуршащими упаковками от пластиковым тарелок — пиздец они цену заломили на эту хуйнюшку, — и упаковками корма, дождь мелко накрапывать начинает. — Вот теперь точно домой, — Федька довольный собой, улыбается, с мгновение на пса чавкающего у ног смотрит, потом на Виктора взгляд переводит, — заебись погуляли, почаще бы так. Если ты не против будешь, конечно. — Не против. — Ну и чудесно. — Саня, кстати, распереживался, — чуть позже добавляет Виктор, когда его дом уже маячит на другом конце двора, а по плоским крышам хрущёвок прокатываются первые раскаты грома, — впервые его таким видел. Часа три, наверное, хвостиком за мной по квартире мотался и шуршал, как будто меня неделю точно не было. — Ну, не удивительно, я бы тоже переживал, — пожимает плечами Федя. — Так ты и переживал. — Ага. — Дурак. Федька привычными шутливыми пререканиями не отвечает, глаза не закатывает и не цокает заёбано; неопределённо пожимает плечами и молчит. — Ты обиделся что ли? — на всякий случай интересуется Виктор, когда они останавливаются под козырьком подъезда — от дождя это не спасает, но мнимая защита какая-то ощущается. — Нет, с чего ты взял? — По тебе видно, — саркастично отмечает Виктор и думает, что, по хорошему, надо бы Федьке предложить зайти, а то мало ли у того планы. На ночь грядущую, ага, — а что загнался тогда? — Я не загнался, я думаю, — они прячутся от ветра в тяжёлой сырой темноте подъезда. — О чём? — у Виктора не с первого раза получается ключ в замочную скважину вставить — на лестничной клетке давно перегорела лампочка. — О том, как же это меня угораздило в такого эгоистичного человека втюхаться, — как само собой разумеющееся звучит, а Виктор даже воздухом давится от такой внезапности. — Погоди, что? — Ну, а как это ещё назвать? — Федька плечами пожимает, опешившего Виктора отпихивает в сторону и самостоятельно дверь открывает, первым в квартиру протискиваясь, — сидишь, переживаешь за него, как он себя чувствует, а тебе даже банального «Всё окей» не отвечают… — Федя, блять, прекращай, я не о том, — Виктор губы поджимает и хмурится от того, какую Федя шарманку снова заводит. Чёрт пойми зачем, правда, — ты серьёзно сейчас? — Про твою эгоистичность? — Федя! — А? — Не выводи меня, — Виктор заметно теряется и сверлит Федьку непонимающим взглядом, а тот только улыбается хитренько и дурачка строит, — ты серьёзно про «втюхался», блять, что за слово ещё подобрал, влюбился в меня или решил род деятельности сменить и ряды хуёвых комиков пополнить? Даже слова правильно подобрать получается как-то не очень, как будто впервые в жизни с подобным сталкивается; и Виктор чувствует себя до безумия неловко, тушуется, хмурится сильнее, но взгляда от Федьки не отрывает. Виктору хочется взвиться, мол, хорош лыбиться, нихуя не понятно, что ты донести хочешь, но он только засопеть шумно и недовольно успевает, когда Федя его мягко к себе привлекает, неуверенно губами в уголок губ тычется, а потом в поцелуй вовлекает, мягкий и непродолжительный, потому что чёрт пойми, как на всё это Виктор отреагирует. Но, честно, Феде об этом думать не хочется; когда отстраняется, довольный донельзя, смущение только покрасневшие уши выдают. — Ну, я раскладушку там же возьму, да? А то под дождём домой возвращаться не хочется — смотри, какой там ливень, такси только ждать сто лет, — Федя уже как дома у себя, кроссовки скидывает, свет по всей квартире включает и то ли правда растерянности чужой не замечает, то ли издевается. Хуже самого выёбистого неха, вот уж бесспорно, — ты не проголодался? Ну, потому что я вот замёрз и от чая бы сейчас точно не отказался… о, Саня, виделись, не в обиду, но всё ещё жутко от тебя. — У тебя ахуенно рассеянное внимание, ты знаешь? — Федя над заварочным чайником колдует, когда Виктор к нему со спины подходит, обнимает поперёк живота и голову на плече устраивает, — в чувствах признаёшься, а потом сразу жрать. — Ну ты же меня в подъезд не выпихнул, Саню не натравил — так чего париться-то? — Федя замирает, руками о столешницу упирается и взгляд на Виктора скашивает, — и не жрать, а согреться чаёчком — это разные вещи. — Ну так я ахуел, — Виктор фыркает уже в который раз за вечер, — в хорошем смысле. Да даже если бы и в плохом — руки распускать можно только в самых критических ситуациях, — Федька хватку на своём животе ослабить пытается, разворачивается лицом к Виктору и руки у него на плечах устраивает, — а ты не романтичный нихуя, такой момент просрал. — В смысле, блять, не романтичный? — Федя снова обиженным делается, — мы сейчас залезем под одно одеяло и будем обниматься полночи, пока за окном ливень ебашит. Разве не романтично? — Во-первых, я спать собираюсь. Я же, вообще-то, тебе обещал, — Федя глаза закатывает с видом, мол, нашёлся, обещатель-разрушитель идеальных планов, — а во-вторых, тебе что, раскладушка уже не нужна? — Да иди ты нахуй, — смеётся Федя и снова целоваться тянется, жмурится довольно и сыто, не отпуская Виктора слишком долго. Виктор ворчит уже просто для галочки, по привычке не самой приятной, которой, видимо, Саню без конца доёбывал, пока Федька в его жизнь не вклинился, когда Игнатьев очередную футболку из шкафа тащит, ссылаясь на то, что в уличном спать не комильфо, и что он всё обязательно вернёт. Когда-нибудь, но вернёт. Федя первым же на кровать падает и улыбается чуть смущённо — он вообще за вечер улыбаться практически не перестаёт, — когда Виктор рядом ложится и щекой у него на плече устраивается, носом куда-то в шею утыкаясь. — Я бы, кстати, тебя за порог не выставил в любом случае, — у Виктора сонный, чуть с хрипотцой голос, — я же не изверг, а ты не в соседнем подъезде живёшь. — Я бы тогда точно спал на жёсткой раскладушке, — недовольно отзывается Федя. — Тебя только это волнует? — Нет, ещё факт того, что ты не спал двое суток. Ты же понимаешь, что ты никуда не поедешь не по каким делам, пока не отоспишься? Ты себя в зеркале видел хотя бы? У тебя синяки под глазами больше, чем та дыра в земле. — Спасибо, что напомнил, — тихо смеётся Виктор, — и прекрати уже ворчать — это моя фишка. — Твоя фишка — бесстрашно нечисть пиздить, а это так, бонусом, — Федя пальцами чужое предплечье гладит, чувствуя, как сонливость и на него накатывает, — и вообще, не ссы, я же с тобой сейчас. Ну, моя кандидатура, конечно, не самая подходящая, чтобы так говорить, но типа, я думаю, что тебя устроит. — Устроит, не сомневайся даже, — Виктору всё ещё смешно, но, правда, куда спокойнее, чтобы можно было наконец-то расслабиться полностью, — спокойной ночи, Федь. — Ага, спокойной. Прежде чем окончательно провалиться в сон Федя думает, что глупые споры на «докажи, что не ссыкло» имеют своё место в жизни. И скептицизм в определённой мере тоже нужен, потому что шугаться каждого лишнего шороха и на слово верить — нервов не хватит. Пока не доказано, не ебёт, что сказано, правда ведь, Федь? Или стоп. Чудовища же всё-таки существуют.