Панихида по адекватности

Небо над головой высокое, молочно-серое, затянутое дымкой белёсых облаков вплоть до горизонта — крохотной чёрной лесополосы. Феде сначала кажется, что всё это галлюцинация как минимум, и спуск в нору не прошёл без пессимистичных последствий — навернулся в какой-то момент, брякнулся головой о землю и отъехал кукухой. Опять всё испортил, короче. Но Виктор в метре от него вполне себе материальный, не сыпется пеплом от прикосновения к локтю и не растворяется в сыром воздухе туманной дымкой. Виктор хмурится и оглядывается по сторонам молча, повседневно-спокойно, но Федя поклясться может, что тот встревожен как никогда прежде. Феде на себя лишнее внимание привлекать, честно, не хочется от слова совсем, но сказать что-нибудь просто распирает неимоверно — надо ведь как-то ситуацию разрядить, а то на пустоши этой стоять под едва слышимый шум волн огромного серебристого озера — ну, такое себе. — Ты думаешь, нам стоит идти… туда? — почему-то язык не поворачивается невероятное множество бетонных коробок на другом берегу озера городом назвать. У Феди внутри страх копошиться начинает, скребёт по костям и хихикает, мерзко так. Нет, Федя бояться не перестаёт ещё с момента, как у поломанного знака на обочине дороги выходит, но тут как-то по-другому страшно. Новый, блять, уровень: разновидности страха от Фёдора Игнатьева. — Думаю, — кивает Виктор. Бросает короткий взгляд через плечо на дыру в земле позади них, оглядывается на Федю и вздыхает, глаза пряча и почему-то не решаясь тому в глаза смотреть, — Федь, держись меня, пожалуйста. Прям ни на шаг. Хорошо? Федя кивает. Федя добавляет глухое «хорошо» и думает, что такой Виктор — волнующийся, чтоб всё гладенько прошло, чтоб содержимое рюкзака не проебать и Федьку в сохранности в человеческий мир вернуть, — совсем ему не нравится. Они переходят через широкую пыльную дорогу, ближе к берегу озера — всё равно заметят при случае, открытая местность она везде открытая местность, а до леса переться — только время зря тратить. Федя думает, что, не зная в лицо обитателей этого мирка, даже и сказать будет сложно, что тут что-то не совсем человеческое живёт — всё ухоженное и на отсутствие цивилизации жаловаться сложно; даже деревья, кривые и чёрные, с редкой тёмной листвой, высажены на абсолютно одинаковом расстоянии друг от друга по всему периметру озера. Федя задирает голову, чтобы понять, что тут можно за солнце принять, скоро отвлекается на плещущееся в мутной воде существо, кажется, схожее с крупной рыбой, и вздрагивает, когда Виктор его окликает. — Идём быстрее. Федя спешки сначала не понимает. Сверлит спину Виктора доверчивым взглядом и честно, как и обещал, след в след идёт, а потом вдруг взглядом у самого края воды бесформенное существо выцепляет. Ну, бесформенное — грубо сказано, Федя бы его с выцветшей бирюзовой свечкой сравнил, которую использовали неаккуратно очень, так, что воск крупными каплями со всех сторон потёк. Остановиться сейчас, чтоб получше всё разглядеть — значит Виктору наперекор пойти и обещание нарушить, но Федьку любопытство подмывает ближе подойти слишком сильно. Так оно, видимо, и затягивает — чувство самосохранения и в помине не наблюдается. Существо вдруг вытягиваться начинает в высоту, чуть-чуть совсем, а потом со вздохом, какой очень сильно огорчённый чем-то человек выдаёт, в прежнюю форму возвращается, и даже ещё сильнее оплывает. Федя замечает в невысокой траве жестяную коробочку, в которой белёсые личинки копошатся, замечает удочку (и искренне недоумевает, как её держат), изумлённо глазами хлопает и запинается, тихо ойкнув и наткнувшись на Виктора. Вы когда-нибудь видели, как открывается рот у обычной садовой улитки? Как из полупрозрачной бежевой субстанции вдруг появляется крохотное отверстие? Это, пожалуй, единственная адекватная (да и понятная из-за отсутствия нецензурной лексики) ассоциация Феди, когда существо оборачивается неуклюже — нижняя часть тела неподвижной остаётся, а верхняя чуть смещается, как крышка на какой-нибудь банке, и существо, эта выцветшая бирюзовая свечка, открывает рот-дыру, появившуюся буквально из ничего, и вздыхает, протяжно и грустно. До черты города, когда утоптанная земля сменяется каменной кладкой, Федя по сторонам не смотрит, хотя и хочется просто до невозможного. Ему страшно и любопытно, и любопытно, вот просто пиздецки любопытно, что не заметить это Виктору не получается, хоть Федька и пытается серьёзный вид сохранить, насколько у него это получается — с мертвенной бледностью и глазами по пять копеек. — Рюкзак найдём — поглазеешь, если ситуация позволит. Феде искренне хочется, чтобы ситуация позволила. Потому что перспектива шататься по городу — городку, ладно, разбираться в масштабах поселения Федька желанием пока не горит, — кишащему существами не самого приятного вида и не самых понятных намерений желания мало. А если учитывать факт путанного лабиринта не самых широких дорог и всё ещё неприятно ноющей лодыжки — Феде, по хорошему, у озера бы остаться, незамысловатую архитектуру со стороны поразглядывать и компанию горе-рыбаку составить (своеобразно неприятные ситуации компенсировать — двух тварей напугал, с одной за компанию повздыхал). Никто из них двоих не в курсе, куда точно идти надо, но Виктор как-то слишком уверенно впереди шагает, выбирая дороги пошире и попрезентабильнее, а Федька просто за ним плетётся, головой по сторонам крутит и периодически о неровную кладку спотыкается. Дома, по сути-то своей, невысокие — типичные такие трёх и четырёхэтажки, по общим пропорциям с привычными человеческими домами совпадающие (разве что двери в ширину чуть больше, но это уже нюансы), а нависают сверху, небо загораживая, так, что жутко становится — какая-то неприятная, леденящая кровь атмосфера — очень сильно сравнение с квест-игрой напрашивается. Разве что дома, и столбы, и прочий антураж далеко не фанерные, и за шторами, плотными, тёмными, далеко не пыльная пустота прячется. У Федьки холодок вдоль позвоночника пробегает и, кажется, волосы на голове шевелиться начинают в который раз за эти сутки, стоит ему вскользь только подумать, кто за этими шторами скрывается. — Вить, а где все? — как-то доходит не сразу, что город пустовать, вообще-то, не должен, что жители так просто, все, как один, за обитыми плотным, матово поблескивающим материалом дверьми забавы ради отсиживаться не будут. — Видимо, по домам. Видимо, мы с тобой тут сами за чудовищ держимся, что никто с нами пересекаться не хочет. А что, ты чем-то недоволен? — Виктор замедляется, оборачивается к Феде и внимательно его лицо разглядывает — эмоции считать до невозможного просто, но лучше удостовериться, что Федька коньки с минуты на минуту не отбросит. — Доволен, — мотает головой Федя, — насколько это может быть возможно сейчас, доволен, — и сквозь Виктора пялится испуганно-удивлённо, когда в щели меж шторой и рамой оконной очередного жителя этого городка замечает. Частично, правда, пара тройка крупных светлых глаз блестят в тусклом свете небесного не-пойми-чего. Федька сглатывает склизкий болезненный ком, когда Виктор оборачивается через плечо, но штора в окне первого этажа мерно покачивается, скрывая за собой неизвестность. — Как нога? — Виктор плечами пожимает и хмурится, снова взгляд пряча; Федя уже понял давно, что за этими мимолётными жестами тот свои страх и неуверенность прячет. Привык перед Федькой геройствовать и виду не подавать, что страшно, или что не по плану вдруг идёт что, а теперь вот старается, образ держит, чтоб Федя не раскисал слишком быстро. Но Федя-то и не раскисает, Федя думает, что это спокойствие напускное ни к чёрту сдалось, но сказать об этом язык как-то совсем уж не поворачивается. По крайней мере сейчас. — Жить можно. Ходить тоже, — пожимает плечами Федя. Ещё один переулок они проходят молча — мягкая подошва кроссовок тихо шуршит о крупные покатые булыжники, — и выходят на небольшую площадь, по форме чуть вытянутый эллипс напоминающую, со светлыми фасадами домов по всему периметру и круглым декоративным озерцом по самой середине, с высоким, таким же каменным, как и кладка, бортиком и позеленевшей застоялой водой. Федя тянет Виктора за рукав и останавливается, испуганно оглядываясь по сторонам, потому что от страха вдруг холодеют и руки, и ноги, и внутренности все — того и гляди упадёт и разобьётся как ледяная фигурка. Виктор тоже оглядывается, пытается за Федькиным взглядом проследить и понять, что его напугало до такой степени, но тот молчит и только глазами хлопает на пустую площадь и зашторенные тёмные окна. Федьке пиздецки страшно становится от осознания какого-то внезапного, что слишком близко к нему ещё один мир существует, блядская разумная цивилизация, про которую девяносто девять и девять процентов всего населения ни слуху ни духу. А они, чудовища эти по соседству практически, вон как развиваются; разрастаются в непомерных масштабах и явно куда больше про человеческий мир знают, чем наоборот. У Феди голову кружить начинает — они же, блять, разумные, не по инстинктам звериным живут и собственные, даже банальные законы обязательно имеют. Конечно, в существование других миров Феде верить хочется очень сильно, и в любой другой ситуации, не такой неопределённо-пугающей, обязательно бы заулыбался солнечно и Славяну с Ванькой всё в момент растрёпывать бы пошёл; но сейчас почему-то очень хочется думать, что всё вокруг творящееся — последствия падения с высоты, и Федька скоро проснётся на грязном и сыром полу загородного особняка. Отчасти хочется кисейную барышню разыграть — позеленеть, вздохнуть и на каменной кладке растянуться, но тогда всё совсем по пизде пойдёт — Федя сам навязался. Навязался сюда, навязался, приперевшись в лес и успешно поспособствовал какой-то тварине стащить Витин рюкзак. Поэтому если уж разгребать, то обязательно вдвоём, просто потому что одного Федьку Виктор никуда не отпустит. Но Федька бы и один пошёл безоговорочно, но не очень уверенно, как сейчас, например, взглядом в невысокий — с человеческий рост, — уже знакомый силуэт в клетчатой рубашке упершись. У Виктора глаза в мгновение загораются каким-то нездоровым маниакальным блеском, от которого не по себе становится; он импульсивно дёргается в сторону существа, коротко через плечо оборачивается на Федьку, и идёт вперёд, к твари этой, слишком уверенно и смело для общей ситуации. Федя точно за ним шагает спешно — боль в ноге практически не ощущается, — и открыто, невоспитанно пялится на мешок, высохший уже практически, с молнией расстёгнутой уже, но всё равно не позволяющей разглядеть, что за ней скрывается. У Виктора взгляд почерневших глаз на другое нацелен — на покатом плече лямка пресловутого потёртого рюкзака, которую существо своей обуглившейся шестипалой рукой придерживает. И пошатывается также из стороны в сторону, прямо как в лесу, а потом тоже на быстрый нелепый шаг срывается, ковыляя прочь от площадки. У Феди мыслей по поводу того, что Виктор делать будет, когда они его, или её — тварину, короче, — догонят, потому что ну не вступать же с ней в рукопашный: во-первых, сомнения есть, что существо по правилам бороться будет, а во-вторых, это блядь, чудовище, и о какой рукопашке может идти речь? Существо двигается на удивление ловко и быстро, несмотря на своё телосложение неуклюжее, всегда остаётся в поле видимости, но держит на приличном расстоянии, и Федю это, правда, настораживает, потому что вдруг резко начинает смахивать всё на какую-то банально-простецкую ловушку с приманкой. — Вить, — неуверенно зовёт Федя, понимая, что Виктор сейчас его слушать будет вряд ли, но попробовать хотя бы даже озвучить свои мысли смысл всё-таки есть. Наверное, — Вить, может, нам всё-таки вернуться стоит? Ну, блять, с какой-то же целью они рюкзак спиздили, знаешь, у меня подозрения закрадываются, что не просто так это всё, что всё-таки стоит забить и вернуться, чтобы всё хорошо закончилось. — Всё в порядке будет. Не переживай, Федь, — Виктор даже не оборачивается; существо перед собой из виду не упускает и уже практически на бег срывается, чтобы нагнать. — Я просто подумал, — у Феди дыхалка ни к чёрту, и нога болеть всё сильнее начинает, что сам он хромать ещё по-хлеще чудика впереди начинает, но отставать и теряться одному хочется ещё меньше, — я подумал, что эти существа, они, может быть, не хотят, чтобы про них столько знали. Витя, блять, ну посмотри, это же ненормально, что весь город пустой стоит, а этот как отщепенец тут шляется в одиночку с твоим рюкзаком. Пожалуйста, Вить, остановись, мы не должны за ним идти. Виктору просто хочется сказать, чтобы Федя чуши не нёс, не в подобный момент, по крайней мере, но у него хватает только на короткий взгляд через плечо, неясный, смазанный, но чтоб до Федьки хоть как-то дошло, что сливаться на половине пути они не станут. Ни в коем разе. Поворот сменяет поворот, узкие мощёные улочки петляют жилым лабиринтом; Виктор не помнит, в какой момент переходит на бег, но перед глазами всё потихоньку плыть начинает, а горло рвёт изнутри. Резко становится светлее — глаза режет мимолётно и спина, обтянутая мелкой красной клеткой, на миг исчезает, а когда Виктор в смятении останавливается, оглядывается, щурясь, понимает, что снова на какой-то площади оказался — меньше по размеру и без крохотного озерца по самой её середине. Существо стоит чуть поодаль, рюкзак за лямку в руке держит, возя его по пыльной гальке, и Виктор физически его взгляд на себе чувствует — заинтересованный и в то же время тяжёлый, презрительный какой-то, что невыносимо становится. Хочется за спиной какую-то опору иметь, поддержку моральную, чтоб не так сильно безвыходным положением веяло. Но за спиной только узкий проход меж домов; Виктор давится воздухом и нервно оглядывается — отсутствие испуганного сопения он замечает только сейчас. И Федька, раскрасневшийся, запыхавшийся, уставший и слишком потрёпанный, не показывается из-за поворота спустя пару мгновений — он остаётся где-то далеко позади, в путанице незнакомых проулков, и от мысли, как теперь искать его, у Виктора всё внутри холодеет. Рюкзак, шурша, падает на гальку, и отчего-то этот звук кажется болезненно-громким; существо отходит на пару шагов назад, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, и замирает прямиком напротив Виктора. Навязчивое чувство безысходности кроет с головой ледяной и душной волной, Виктор впервые за долгое время растерян и искренне не знает своих дальнейших действий. Он делает неуверенный шаг вперёд, на открытую местность площади, и за спиной едва уловимо слышится месиво самых разных звуков — шелест, скрежет, урчание и бульканье, — Виктор оборачивается через силу, даже не думая, насколько сюрреалистичную картину он увидеть может, и натыкается на полдесятка самых разных фигур — по комплекции, цвету, мутации, количеству глаз и конечностей, — толпящихся в узком проходе между двух трёхэтажных домов. Становится ещё более некомфортно, чем прежде, хотя, кажется, куда дальше-то; и существо в метре от рюкзака не двигается по мере приближения — пугает до невозможного. Спину сверлят взглядами, изучающими, любопытными, напуганными и ещё чёрт пойми какими, у Виктора желания разглядывать здешних жителей сейчас на последнем месте стоит. Он пожимает плечами, стараясь избавиться от мерзкого холодка; замечает в какой-то момент, что существа толпятся не только за его спиной — силуэты темнеют в каждом из проходов, ведущих в разные стороны от площади, монотонно, до боли в висках кашляют и перешёптываются; ужасные недвижимые фигуры, сошедшие прямиком с мимолётных рисунков больного художника. — Федька где? — Виктор стоит в полуметре от рюкзака, и материт про себя на чём свет стоит всю ситуацию разложившуюся — и Федьку самого, и себя, и этот блядский подземный мир; и внутри, совсем-совсем глубоко такая злость кипеть начинает, что в момент как-то даже плевать становится на факт, что Виктора далеко не люди окружают. Существо перед ним гулко урчит, мешок чуть вздувается от его дыхания; Виктор пропускает истерический смешок — так ему всё и расскажут, доступно и с цветными картиночками. Виктор наклоняется и руку тянет к рюкзаку так спокойно и повседневно, и слышит, как гул из разнообразных голосов возрастает, а твари сами становятся, кажется, даже ближе, плотнее друг к другу. Почему-то вспоминаются Федькины слова и запал прежний на нет сходить начинает, мысли рассеиваются и голова гудеть перестаёт — но доходит всё равно слишком поздно. Не просто так рюкзак стащили. Не просто так по заковыристым улочкам плутали чёрт вспомни сколько времени. Не просто так Виктор сейчас один, без дылды этого шебутного, на площади в окружении жутких тварей стоит. — Вы не хотите, чтобы про вас узнали, — догадливо, скорее сам себе говорит Виктор, так и оставив рюкзак валяться на гальке. Существо перед ним легко покачивается из стороны в сторону, кряхтит под мешком сипло, дыша с присвистом, и Виктор думает, что определённо с ума сходит — вряд ли его понимают достаточно, чтобы сейчас чёткий ответ дать. Но откуда-то берётся уверенность, что он в нужное место бьёт, и что дальше никак: либо жителем остаёшься, либо без каких-либо материальных доказательств возвращаешься — на слово вряд ли кто поверит. Виктор носком кроссовка поддевает рюкзак и легко пинает его в сторону существа, — Федька где? Кроссовок неудачно скользит по округлой гальке, нога съезжает в сторону и ноющая боль в лодыжке пронзает до колена — остро и резко. Федя вздрагивает, приседает, руками за лодыжку ухватываясь, хочет Виктора снова позвать, но когда взгляд поднимает — на улочке пусто. — Блять, ну нет, — Федя спешно доходит до поворота, рассматривает потерянным взглядом пустые улочки и чувствует, как у него руки холодеют и трясутся от напряжения, — Вить? Бля, Вить? Из лёгких, кажется, весь воздух выкачивают и вдохнуть нормально не получается совсем — голова кружится и паника липкой волной подступает. Идея, что стоит вернуться на улочку, где наебнулся, чтобы найтись легче было (наверное) приходит не сразу. Проще сказать, приходит эта идея позже нужного, чтобы успеть заплутать и абсолютно перестать разбираться, в какую сторону идти — нет, улицы не похожи, и дома своим оформлением внешним разнятся, но то ли в голове всё мешается в одну кучу, то ли Федя правда не помнит ни одну из улиц, по которой мог бы пройти. Где-то сверху, в покатых, покрытых бурой черепицей крышах, протяжно свистит ветер, обдавая лицо колючими порывами и донося из-за угла ближайшего дома возню и шаги. Федя — парень отчаянный, понимает вполне, что тут не пятьдесят на пятьдесят получается, что встретить Виктора, ломанувшись на шум, вероятность даже меньше, чем один к ста; но он спешно доходит до угла и выглядывает из-за него, порывисто вздыхает, когда снова видит пустую улицу. За спиной гулко хлопает дверь, Федя только дёргается машинально и даже повернуться не успевает, когда его хватают за предплечье цепко и больно. Перед глазами всё в одну кашу смазывается — от резкого толчка, от страха и переизбытка эмоций, и когда Федя больно спиной на что-то твёрдое приземляется, а в глазах темнеет, ему кажется, что его снова вырубит. Лучше бы правда вырубило. Сердце бьётся где-то в глотке, перекрывая дыхательные пути, и удары гулом разносятся в черепной коробке; Федя сидит на полу, чуть поодаль от входа, и невидящим взглядом сверлит бьющий из щели под дверью свет. Вокруг — мрак, но очертания предметов рассмотреть всё равно можно, и у Федьки все эмоции разом выбивает вместе с воздухом при падении; двигаться не хочется, думать и подавно, лодыжка ноет нестерпимо, ладонь на правой руке чешется и кровоточит — напоролся на что-то при падении. Оглядываться — страшно, идти вглубь помещения — ещё хуже. Федя на коленях к двери подползает, потому что трясёт так, что без чужой помощи не встать, и руками упирается в дверь — толкает, насколько силы позволяют, замирает, а после тянет на себя, нервно дёргая ручку. Страшно просто до одури. Разворачиваться — страшно, искать завалявшийся в рюкзаке нож-бабочку — страшно, банально подавать признаки жизни — страшно. Федька до трёх досчитывает про себя, вдыхает глубоко и глаза закрывает, разворачиваясь спиной к двери и отползая к стене, ладони к лицу прижимает, чтоб соблазна глаза открыть не было, и замирает. У Виктора трясущиеся тёплые ладони и до невозможного напуганное лицо; до Федьки не сразу доходит ни скрип открывающейся двери, ни голос знакомый — глубокий и взволнованный. Федя вздрагивает всем телом, сжимается сильнее и пытается отползти, лениво отпихиваясь руками, но Виктор его за запястья хватает, помогает подняться на ноги и к выходу тянет. После темноты свет, даже такой тусклый, режет глаза, и слёзы наворачиваются предательски — не хватает для полного счастья прямо здесь нервный срыв словить. Федя всхлипывает в рукав толстовки, останавливается почти, но Виктор его крепко за запястье держит и тащит за собой, не оглядываясь — ни на Федьку, ни по сторонам. — Витя, прости, — на черте города вдруг пробивает на извинения — они кажутся донельзя уместными и нужными, — Вить, я же как лучше хотел, чтобы с тобой не случилось ничего, ну, блять, а там, в городе, ногу подвернул, потом смотрю — а тебя нет, а потом, блять, ну… — Замолчи, а? И Федя замолкает, обиженный и пристыжённый. Послушно плетётся за Виктором до самой норы — горе-рыбак вздыхает им вслед и хлопает огромными водянистыми глазами. Перехватить взгляд Виктора получается только у самой машины — ясный, не расплывчатый и не скрытый темнотой чужого дома. Над лесом плывут нежно-розовые и алые облака — солнце уже перелазит горизонт, пока в густых тёмных кронах заливаются птицы. Виктор из машины выуживает бутылку с водой, наспех Федьке предлагает — тот отказывается, — и пьёт взахлёб, проливая воду на себя. Федя рядом стоит, тушуется, глаза в примятой траве прячет и чувствует себя настолько виноватым, что в носу колоть начинает. — Федька, блять, дурачьё ты такое, — Виктор хмурится, не комично, не шутки ради, серьёзно совсем и грозно, сминает пустую бутылку и на задние сидения кидает, — кто тебя во всё это вмешиваться просил? — у Виктора руки дрожат всё ещё и он понятия не имеет, куда их деть — нервно дёргает шнурок на толстовке, Федьку прожигая взглядом, — я же сказал, что всё, блять, в порядке будет, что ничего со мной не случится страшного. Виктор шаг навстречу делает, но Федька отступает синхронно, и всё ещё на свои кроссовки пялится. У Виктора по-прежнему тёплые ладони и мягкие объятия, колючая от щетины щека, которой он к Фединой шее прижимается, и успокаивающий приятный голос. — Пиздец я испугался за тебя, блять, думал, сердце прям там остановится. Чтобы ты ещё раз по моему согласию в подобное местечко попёрся, ну нахуй, Сане поручу, чтоб глаз с тебя не спускал и за черту города не выпускал под страхом смерти. Федя. Дурак ты такой, не могу. И я еблан, что на твои щенячьи глазки повёлся. Я так охуенно рад, что с тобой сейчас всё в порядке. Федя губу закусывает и носом шмыгает, ничего лучше не придумывает, как в ответ в объятиях стиснуть и носом в то место, где шея в плечо переходит, уткнуться. Внутри совсем тепло становится и практически спокойно, чудовищный город под землёй не кажется таким страшным, а Федька больше не чувствует себя уязвимым. Разве что вина гложет похлеще голодной собаки, свежую кость раздобывшей — Федя едва ли колени к подбородку не подтягивает, пока они по пустой утренней трассе назад в город колесят. В салоне негромко играет музыка, потому что все слова кажутся лишними; Федька смотрит невидящим взглядом на пролетающие за окном деревья и фонарные столбы с поникшим видом, и вздыхает изредка, прямо как существо на берегу озерца. Виктор коротко оглядывает его, губы кусает и думает, что сейчас лучше Федю разговорами «виноват-не виноват» не тревожить; он руку с руля убирает и пальцами осторожно Федькино запястье гладит, спускается ниже и пальцы с ним переплетает. Федя взгляда от окна не отрывает, но чужую руку в ответ сжимает.