promise

Человека губят не чувства, а человек.

Прости, мне придётся убить тебя, Ведь только так я буду знать точно, Что между нами ничего и никогда Уже не будет возможно.

Тёмная комната, куда не проскальзывает и малейший луч полной яркой луны, надменно разместившейся прямо по центру небосвода, погружена в тревожную тишину. Шторы аккуратно задернуты до конца, лампы на потолке разбиты вдребезги так, что осколки хаотично разбросаны внизу. Почти все предметы мебели и домашней утвари перевернуты или опрокинуты, стол и диван сломаны, и их ножки раскиданы по углам. По всему полу растянулись кроваво-красные полосы, изображающие собой длинные, нескончаемые потоки алой реки, почти чёрной в темноте, заканчивающейся на каком-то весьма странном и пугающем объекте, издали схожим с изуродованным человеческим телом. В самом дальнем мрачном углу, заставляющем кровь в жилах застывать от таинственно-жуткой атмосферы, а сердце в страхе ускальзывать в самые пятки, сидел юноша, совсем ещё молодой парень с глазами необычного цвета, блестящими от хрусталиков-слёз на его длинных ресницах. Бездонные океаны изумруда и бирюзы, у зрачка совсем синие, а к краям расходятся более светлым зелёным. Они всегда блестели, но сейчас они потухли. Остались лишь тенью былого. В одной руке парень держал нож с резной рукояткой, другой врывался в свои волосы, сжимал и рвал, рыча от злости и горечи. Парень то рыдал навзрыд, содрогаясь всем телом, то безучастно смотрел в темноту, не видя перед собой ничего. Вой безысходности и стон обреченности волной захлестнули небольшую квартирку, отныне наполненную проклятьем и отчаянием. Ножом шатен резал свои запястья, обливался кровью, слизывал её со своей светлой кожи и плакал. Не от боли, а от переполнивших и захлестнувших эмоций. Тусклый свет изжившей свой век настольной лампы слабо освещал комнату допроса. Тень загадочно расположилась на полу, вырисовывая странные фигуры и очертания невиданных монстров, скользила по строго расставленным у стены шкафам, ложилась на лицо полицейского в фуражке и скрывала в себе силуэт загадочного молодого человека. Угрюмый смотритель порядка тихо листал потрепанную папку, добавляя какие-то пометки на свободные страницы и изредка посматривая на юношу перед собой. Мужчина явно был раздражен и часто нервно вздыхал, потирая уставшие глаза. Юноша, сидевший напротив, вальяжно покачивался на стуле и безразлично блуждал взглядом по кабинету, оглядывая каждый предмет, каждую пылинку. Его взгляд не был сфокусирован, а все движения не имели смыслового подтекста, так как юноша находился под действием сильных успокоительных таблеток и медикаментов. Он не мог здраво оценивать ситуацию, не мог что-либо чувствовать. На тонких, изящно порезанных запястьях семнадцатилетнего подростка, наспех забинтованных чистыми белыми повязками, красовались стальные наручники, мелодично позвякивающие всякий раз после малейшего движения. — Так… Мистер Йегер, зачем вы сделали это? — серьезным, вкрадчивым голосом спросил сотрудник полиции и поднялся со стула, подходя ближе к объекту допроса. — Ведь ходят слухи, вы любили его так, как не любили никого… Этот вопрос сидящий парень оставил без ответа и лишь устало протёр глаза, и потянулся. Но через несколько секунд всё же удосужился перевести свой взгляд на спросившего. — Ну же… Не заставляйте применять силу, мистер Йегер, — присаживаясь на стул рядом, произнёс допрашивающий низким голосом. — Я всего лишь выполнил обещание, мистер Захариус… Сколько раз мне ещё придется повторить это? — устало, заплетающимся языком проговорил юноша и запрокинул голову, опираясь о спинку стула и прикрывая глаза. Голова кружилась, тени рядом плясали в обороте, не давая сосредоточиться. Звенящая пустота внутри съедала заживо, и парень не мог дождаться того момента, когда от него уже отстанут. Майк тяжело вздохнул и передвинулся поближе к заключенному. — Вы всё твердите о каком-то обещании, но вы так и не сказали нам, что в него входило. Вы же не обещали ему, что при каких-то обстоятельствах убьёте? — спокойным, едва трепещущим голосом задал очередной вопрос Захариус. Эрен закатил глаза и не спеша помотал головой. — Нет, мы обещали друг другу совсем не это. Я, честно говоря, даже не думал, что всё получится именно так… Я надеялся, что такого вообще не произойдет, ибо верил в нашу «любовь до гроба», — парень горько усмехнулся собственным словам и продолжил. — Мы обещали, что будем всегда вместе. И нет, это не ванильные обещания смазливой парочки, от которой тянет блевать. Это обещания взрослых людей, понимающих, какую ответственность они на себя этим возлагают. Мы оба имели конкретное понятие того, что своей клятвой выжгли на себе вечное клеймо верности. И он, и я это прекрасно понимали. Лучше многих. — Но разве любовь — это не светлое чувство, заставляющее людей меняться в лучшую сторону? Разве это — не смысл жизни? — вкрадчивым голосом, тихо, почти над самым ухом проговорил полицейский. — Разве любовь может стать причиной убийства?.. — Хм… Любовь — это несомненно светлое чувство, — ответил Эрен. Уголки его губ дрогнули, глаза вновь заблестели, а на щеках появился мягкий румянец. — Честно, я будто расцвел, когда был с ним в отношениях. Он изменил меня полностью и именно в лучшую сторону. Так, что все учителя меня не узнавали и восхищались… Я приобрел смысл жить дальше, хотя до этого хотел суициднуться, как только отмечу свой шестнадцатый день рождения — просто вскрыть вены под запись игры на виолончели, ведь я не понимал, зачем мне вообще жить дальше. Но он отучил меня от суицидальных мыслей, наполнив мою жизнь светом и теплом. Он показал мне обратную сторону моей рутины. Честно, я был самым счастливым человеком! Самым-самым. И, знаете, никогда не говорите, что причиной убийства была любовь. Любовь ни за что и ни при каких обстоятельствах не может быть причиной насилия. Даже если тип характера человека — яндере, причиной его насильственных действий является не сама любовь, а её косвенные последствия или предпосылки — ревность там, обида и так далее, — вдохновенно рассказывал парень, совсем забыв о произошедшем. — Тогда что же стало причиной, мистер Йегер? Ревность? Обида? Или, может быть, зависть? — Я это уже говорил и не собираюсь повторять, — лишь едко подметил юноша, щурясь от света, и свёл брови к переносице, настораживаясь. — Тогда что произошло, мистер Йегер? Зачем вы убили любовь, подарившую вам смысл? — Я не убивал любовь, — сквозь зубы процедил шатен, презрительно глядя на допрашивающего. — Неужели? Если бы вы не убивали, я бы сейчас не сидел тут и не… — Я её сохранил, — перебив Захариуса, шикнул Эрен, повышая голос. Кулаки непроизвольно сжались, дыхание заметно участилось. Юноша с ненавистью глядел на полицейского, грозно сверля того взглядом. — С этого момента поподробнее, — совсем над ухом прошептал Майк, заставляя холодок пробежать табуном мурашки по коже парня. Тот вмиг задрожал всем телом и поспешно закрыл лицо ладонями, содрогаясь, словно в конвульсиях. По комнате затянулся протяжный вой отчаяния, на что полицейский еле сдерживал себя от того, чтобы закатить глаза. — Он подарил мне свет и научил смеяться… И я дорожил им больше всего на свете, ведь даже родственников у меня не осталось. Лишь надоедливая сводная сестра, несколько лет назад влюбившаяся в меня. От её присутствия и постоянного надзора больше хотелось убить её и не париться… Но… что касается Его… Он был единственным… Я часто не замечал его просьб и делал то, что было ему противно в силу своего характера и разыгравшихся подростковых гормонов. И он прощал мне всё и всегда… всегда и всё… Что бы я ему ни сделал, что бы ни сказал, он продолжал любить меня и отдавать своё тепло. Но однажды… однажды… Он… — задыхаясь от воя и собственных эмоций, психованно бормотал Йегер. — Сказал, что уходит от меня навсегда… Он сказал, что больше не может терпеть моего похабного поведения… И ушёл, громко хлопнув дверью… — Обычно в подобных ситуациях любовники находят компромисс и мирятся, ну или же расходятся. Тогда почему вы убили его? Зачем вы лишили своего возлюбленного жизни? — делая акцент на слове «вы», продолжал давить допрашивающий. — Тц… Вы сравниваете нас с другими… Так вы никогда не поймете того, что я сделал, — вытирая мокрые щёки жгутами на руках, прошептал Эрен и, ухмыльнувшись, добавил. — Я вам хороший спектакль разыграл? Вам понравилось? — невинно спросил юноша и громко рассмеялся. Не так, как обычно смеются люди, а так, как умеют только душевно сломленные психбольные. — Не держите меня за сентиментального нытика. Когда он ушел, я не проронил ни единой слезы, ну, а потом… Просто разыгрался… — подросток пожал плечами и хитро улыбнулся. — Но… вы ведь хотите узнать, зачем же я убил его? Хм… Он никогда не брал своих слов назад. Никогда. Даже если он уже пожалел о сказанных словах, он никогда не возвращал их. И если он сказал: «Я ухожу навсегда», это означало, что он ушёл навсегда и не собирался возвращаться назад. Никогда, понимаете? Ни-ког-да…Только вдумайтесь в это, вслушайтесь в эти слова и поймите мои чувства. Мы обещали друг другу быть всегда рядом, но что из этого получилось? Получилось так, что мы разошлись, нарушив клятву, а следовательно, я был обязан привести обещание в действие. Но вы мне помешали, — со злостью произнёс парень. — Помешали? Чем же? — возвращаясь на свой стул, протянул полицейский, саркастично посмотрев на юношу. — Тем, что выломали дверь… — Соседи пожаловались на подозрительные крики и шум, — пожав плечами, бросил Майк, не дав Эрену закончить. — «Подозрительные крики и шум», — закатив глаза, передразнил Йегер. — Да кому какое дело?! — Действительно, мистер Йегер, кому какое. Но, знаете, мы спасли вас. — От чего это, м? — наклонив голову, протянул парень. — Вы помешали мне. — О да, помешали сделать самоубийство. Что нас теперь, за решётку? — саркастично подняв бровь, напущенно удивлённым голосом спросил Захариус. — Тц… Слышится странный шум и топот за дверью. «Открывайте! — кричит кто-то и безжалостно долбит по двери, чуть ли не расщепляя её на мелкие кусочки. — Иначе мы выломаем дверь! У нас есть орден на обыск!» Парень, в это время находящийся прямо на теле недавно умершего, замирает, с ненавистью глядя на источник шума, и снова тянется к губам некогда любимого человека. Точнее не «некогда любимого», а любимого навсегда, даже после произошедшего. По его запястьям струями стекает липкая кровь, пачкающая всё вокруг. Юноша чувствует слабость… Дикую слабость и усталость, накрывающую его с головой и утаскивающую в свой дурманящий холодный омут вечности. «Потерпи немного, мы скоро снова будем вместе», — безумно шепчет шатен, упиваясь собственными словами. На дверь давят, и она со стуком слетает с петель, отлетает в противоположную стену и раскалывается. «Стоять, не с места! Вы окружены!» — Тогда, когда мы вас обнаружили… Почему вы были так спокойны?.. — тихо спросил полицейский, следом томно вздохнув. — Вы были весь в крови, на трупе любимого, но на вашем лице не было ни горести, ни отчаяния. — Вы у меня ещё и это спрашиваете? Неужто непонятно?.. Ну не реветь же мне. Как говорил Он, — надо делать выбор без сожалений. Если ты однажды что-то сделал, то не смей жалеть о последствиях. Вот так вот… — также тихо ответил Эрен, прикрывая глаза. — И почему вы не называете его по имени? К чему это жалкое местоимение «он»? В ответ Эрен лишь прожёг спросившего взглядом, а после устало уронил голову обратно на спинку. — Даже не смейте спрашивать. А то больше ничего не расскажу.

***

Йегер лежал на твёрдой кушетке в камере для заключённых, не прошедших суда. Так как его психическое здоровье стояло под вопросом, в камере он был без соседа и мог сполна насладиться одиночеством и покоем. Но насладиться — громко сказано, с некоторых пор он не мог наслаждаться ничем. Память вырисовывала страшные события минувшего вечера. И не просто вырисовывала, а до мельчайших частиц передавала всё, что произошло. И это с такой силой давило на мозг и душевное состояние, что юноша тихо выл от боли, жмуря глаза и в отчаянии кусая ногти. Он не мог забыть те серебряные глаза, смотрящие на него с надеждой и болью, тот окровавленный рот, жадно хватающий воздух, те истерзанные руки, старающиеся сопротивляться и ту грудь, что он собственноручно разорвал, достав до самого сердца. А всё начинается со стука в дверь. Робкого, несмелого, жалкого стука в дверь и затуманенных слезной пеленой зелёных глаз. Дверь отворяется, и за ней следует сухое юношеское «Привет». Шатен проходит в квартиру, как к себе домой, и с горечью смотрит на низкого брюнета. А тот лишь хмыкает. В Его глазах, пропитанных болью и надеждой, глазах, цвета грозового неба, можно прочитать недопонимание, смешанное с капелькой радости. А дальше… лишь сдавленный хрип вырывается из его глотки, глаза расширяются, устремляясь взором на собственную грудь. «Прости, — шепчет шатен и сильнее вдавливает нож в грудь любимого. — Прости меня… я люблю тебя, и буду любить всегда, но… только так я буду знать точно, что между нами ничего и никогда уже не будет возможно…» Брюнет цепляется пальцами за руку парня, пытается сопротивляться и рычит что-то непонятное, хриплое, из горла вылетает лишь свист, а следом — струи крови. Он судорожно пытается уловить воздух ртом или носом, но вместо этого падает на пол, ударяясь головой и хрипя еще больше, закашливаясь. Юноша падает вместе с ним, сильнее насаживая свой нож, и неустанно шепчет своё «Прости». Мужчина бьётся в предсмертной агонии, а шатен лишь сильнее надавливает на рукоятку и тянет нож вниз, вырезая на груди крест. Он наслаждается этим. Наслаждается тем, как его руки, футболка и лицо окрашиваются в крови любимого. Вот оно — соединение двух душ… Врывается в кожу сильнее и, кажется, пытается достать до самого сердца. Смотрит в застывающие глаза напротив и видит, как одинокая слеза медленно скатывается по щеке. С губ брюнета срывается последнее дыхание в перемешку с диким кашлем и слюной, слившейся воедино с кровавыми брызгами, и глаза, прекрасные глаза цвета осеннего ливня, столбенеют, оставаясь неподвижными пепельно-серыми хрусталиками. Юноша восхищается, тянется к губам и одновременно сильнее давит на нож. Все его руки в крови любимого, как и его полностью выпачканное лицо. Кровь, кажется, везде, даже в глазах. Всё пропитано её ароматом, кажется, даже кожа. Юноша страстно целует, но в ответ не получает ничего: ни пинка, ни грубого подзатыльника, ни удара под дых, ни ответного поцелуя. Фактически вырывает изливающееся алыми, багрово-бордовыми, синеватыми струями жидкости остановившееся сердце. Целуя и его, шатен заливается слезами, одновременно хохоча во всё горло. Так больно, но так хорошо. Совсем скоро они снова будут вместе, но сейчас подросток в одиночестве насладится вкусом смерти. А дальше — безумие продолжается вплоть до стука в дверь.

***

— Оу, а вы чего это не разошлись по домам? — внезапный вопрос влетевшей в кабинет безумной Ханджи Зоэ с растрёпанной причёской изумил двух полицейских, до этого момента сидящих в абсолютной тишине. — Да с такими то приключениями разве уйдёшь? — устало произнёс Майк и потянулся за кружкой кофе, немного отпивая. — Ну это да, — кивнула Зоэ и прошла чуть ближе к сидящим. — Но, знаете, что я узнала? Ответом послужили две пары заинтересованных глаз, переведённых на шатенку. — У этого Эрена Йегера ничто иное, как биполярно-аффективное расстройство. Знаете же, что это такое? — Как же не знать, работая полицейским? — буркнул Майк, вновь отпивая кофе. — Но неужто это может привести к убийству?.. — Если у человека в жизни случается какая-то стрессовая ситуация, и он не принимает выписанные врачом таблетки, то это может привести и к террористическому акту, и к убийству, и к самоубийству… Видимо, Эрен после расставания перестал принимать таблетки… — протянула Ханджи, задумчиво почёсывая затылок. — Ты что, его медкарточку перерыла? — недовольно осведомился Смит. — Мне сказали досконально изучить это дело и самого мальчишку, — кинула она в ответ, пожав плечами. — Но, знаете… Я думаю, его лучше не оставлять одного… — Нам с ним всю ночь нянчиться предлагаешь? Он мне и так на мозги капал во время допроса. Я еле сдержался, — утомленно огрызнулся Захариус. — Что он может сделать такого в камере? Там даже самоубийство не сделаешь. — Ты уверен? — скептически сощурив левый глаз, спросила Ханджи, приблизив своё лицо к лицу Майка. — Ну, а как это возможно? — Он биполярник. Он и не такое придумает… — Да ладно тебе. Я серьезно, он меня уже изрядно так выбесил сегодня. — Тц, не мог он быть настолько честным на допросе, — сухо проговорил Эрвин, устало потерев глаза. Хронический недосып ясно сказывался на его состоянии. Задавать вопросы не в тему обычно было не в его манере. — Ну, почему же… Не зря же в него впихнули столько успокоительного. Да и зачем ему врать? — Действительно, — пугающая усмешка растянулась на губах Смита. — Тем более, это может быть и неправдой. Он у меня несколько раз спрашивал: «Ну что, вам понравился мой спектакль?» Вот же псих…

***

— А… Ну да, не прав я был вчера немного… Оказывается, даже не имея почти ничего под рукой можно найти способ для самоубийства… — тихим, чуть ли не загробным голосом проговорил Майк, с недоумением глядя на представшую его взору картину. Эрвин всё ещё шёл позади. Секунду назад Захариус отворил дверь в камеру, и был, мягко говоря, шокирован видом: тело вчерашнего паренька было повешано на простыне к прутьям решётки на окне под потолком. Смит этого ещё не видел и лишь удивленно глянул на своего товарища. — Что это ты такое говори… — не успел он договорить, как остановился перед дверью, как вкопанный. — Чего там очкастая ночью говорила?.. Не оставлять его одного?.. — Чёрт, — лишь смог выговорить Майк, во все глаза глядя на подростка. — Я ещё заподозрил, что он вытворит что-нибудь. Его это последнее: «Но я верю, что мы в скором времени снова будем вместе» насторожило меня… — Насторожило настолько, что ты даже не попытался сделать что-либо этой ночью?.. Ой, смотри… Там, у кровати слова кровью, кажется, написаны. «Мне придётся убить себя, Леви, жди»? Откуда он взял кровь, и что это за бред? — Чёрт… Это мы проглядели очередного биполярника.

Мне придётся убить себя, Ведь только так ты будешь знать точно, Что между нами ничего и никогда Уже не будет возможно.