Mirror

      Сынмин медленно и осторожно приближается к гладкой поверхности зеркала, заглядывая в него с едва заметным замиранием сердца. Это привычное действие, повторяемое изо дня в день вот уже несколько лет. И все же каждый раз оно вызывает в нем тот же трепет, что и в первый. Каждый раз Ким чувствует, как на мгновение прерывается дыхание, когда он встречается взглядом с тем, кто смотрит на него в ответ — пусть и всего лишь с зеркального отражения.       Но эти глаза не принадлежат ему. Конечно, нет.       Сынмин прекрасно помнит, как выглядит сам: худощавый, прячущий свою несуразную фигуру под мешковатой одеждой, обычный парень с округлыми щеками и глазами-щелочками.       А вот в зеркале — совсем другой человек. Высокий, настолько, что даже смотреть в отражение кажется неудобным. Бледная кожа, пухлые, притягательные алые губы, темный, завораживающий взгляд. Идеально очерченные скулы — изящные, но острые, как граненый камень.       Сынмин думает, что не заслуживает такого совершенного соулмейта — будто сошедшего с обложки дорогого журнала. Думает, что рядом с таким идеальным человеком, обладающим безупречной модельной внешностью, должен быть кто-то под стать ему. Кто-то столь же красивый, привлекательный, утонченный. А не… он.       Он — тот, кто ночами зачитывается книгами, портя зрение, из-за чего линзы в очках становятся все толще, а привычка щуриться уже давно стала неотъемлемой частью его образа. Он — тот, кто каждое утро просыпается с опухшим лицом и темными кругами под глазами, заработанными хроническим недосыпом. Он — тот, кто разгуливает по дому в огромной нелепой клетчатой пижаме, натягивает на себя растянутые, поношенные толстовки и не замечает, как выглядят его волосы, взъерошенные во все стороны. Он — до ужаса неуклюжий парень, будто магнитом притягивающий неловкие ситуации.       Сынмин думает о том, как же неловко, наверное, было его соулмейту в тот день — впервые увидеть в отражении не свое идеальное, натренированное тело с выразительными мышцами, не свое красивое лицо с очаровательной родинкой под глазом, а его — Сынмина. Его шрамик у брови, его выпирающие местами кости, обтянутые бледной кожей, его заметную родинку на пухлой щеке.       Сынмин не может перестать представлять, как же тот разочаровался тогда. Как, наверное, теперь каждый раз, глядя в зеркало, морщится с неприязнью, разглядывая его посредственное лицо. И именно поэтому их встреча, если она вообще когда-нибудь случится, наверняка станет самой неловкой, самой пугающей ситуацией в жизни Сынмина. Он сломается, если воочию увидит, каким неудовлетворенным взглядом его окидывает собственный соулмейт. От одной этой мысли в груди зарождался страх.       Потому что Сынмин, как последний на Земле дурак, уже успел влюбиться. Сильно. Бесповоротно. Несмотря на то, что совершенно своему соулмейту не подходил. Несмотря на то, что это не имело смысла. Но сердце не спрашивало. Оно выбрало этого парня еще в тот самый день, когда его отражение впервые появилось в зеркале.       Это произошло три года назад. Сынмину тогда было всего шестнадцать. День не предвещал ничего необычного или странного — он просто пошел на экскурсию со своим классом в музей и собирался хорошо провести время. Все начиналось как обычно, даже приятно. Парень любил музеи, любил ту историю, что они хранят в себе, любил тайны и загадки прошлого. Любил настолько, что невольно задержался у одной из витрин, засмотревшись на старинный кувшин, поднятый со дна океана. Пока он изучал его, одноклассники ушли дальше, следуя за экскурсоводом.       Вскоре он остался в огромном, чуть пугающем мрачном зале совершенно один. Он чувствовал это. Видел. Знал. Слышал. Абсолютная тишина, окутывающая пространство, вызывала неприятный холодок в груди и мурашки по коже. В легком испуге Сынмин направился в один из многочисленных коридоров, соединенных с выставочным залом, надеясь найти кого-нибудь.       Но Сынмин был бы не Сынмином, если бы не споткнулся. Его нога зацепилась за старую, выцветшую простыню, висевшую на дверце массивного, потертого шкафа, словно из сказки про Нарнию. Простыня, местами рваная, с пятнами ржавчины, сорвалась вниз, подняв облако пыли и заставив парня чихнуть. И в тот самый момент он, морщась от раздражающего тумана из пылинок, обернулся… и наткнулся взглядом на старое, потускневшее, покрытое легким налетом времени, но все еще дающее четкое отражение зеркало.       И увидел этот пронзительный темный взгляд.       Сынмин вскрикнул и резко отшатнулся, натыкаясь спиной на полку. Ваза, стоявшая на ней, опасно покачнулась, а затем с глухим звуком сорвалась вниз, задевая его и рассекая бровь. Он зашипел от боли, едва успев поднять руку к ране, а затем замер.       Он был не один.       В зеркале, напротив него, сидел парень. Тот самый, что смотрел на него прежде. Сынмин с трудом сглотнул, лихорадочно пытаясь осознать происходящее. Незнакомец сидел в той же позе, на том же месте, с той же растерянностью в глазах. Он моргнул. И Сынмин моргнул вместе с ним, в ту же самую секунду. Он замер, переводя взгляд с собственных рук на руки парня в отражении. И медленно, с холодеющим осознанием, понял.       Этот парень был все там же. Но он был не кем-то другим. Он был его отражением.       Что было потом, Сынмин помнит смутно. На его крик прибежали учительница с экскурсоводом, обеспокоенно заглядывая в полутемный зал. Их удивлению не было предела, когда они обнаружили обычно тихого парнишку сидящим на полу – дрожащего, с рассеченной бровью и тонкой полоской крови, стекающей по лицу. Парень тяжело дышал и испуганно пялился на старое потрепанное зеркало шкафа.       Обошлось тогда без последствий. Упавшая ваза оказалась лишь частью декора, а не бесценным экспонатом, поэтому никто не стал вешать на него долг с устрашающей суммой. Рассеченную бровь вовремя обработали, и через несколько дней от нее остался лишь едва заметный шрам.       Но именно после того дня его жизнь разделилась на «до» и «после». И Сынмин до сих пор не знал, какая из этих частей была лучше. «До» — когда он жил самой обычной, спокойной жизнью. Или «после» — когда увидел его.       Его.       Совершенного до дрожи, невыносимо красивого незнакомца в своем отражении. Своего соулмейта.       И если быть честным, то не было ничего удивительного в том, что Сынмин влюбился. Влюбился по уши, без оглядки, без шансов на спасение. Потому что не влюбиться было просто невозможно.       Каждый день он ловил взгляд этого человека в отражении. Каждый раз рассматривал темные, глубокие, будто манящие в себя глаза. Задерживался на изящной родинке под нижним веком. Изучал мельчайшие черты: линию скул, безупречно ровный нос, светлую кожу, которая казалась почти прозрачной в утреннем свете.       А потом, как в сотнях фильмов о несбыточных мечтах, приближался к зеркалу почти вплотную, вытягивал руку и медленно, осторожно касался холодной стеклянной поверхности, представляя, как точно так же его соулмейт тянется к нему навстречу. Только между ними всегда оставалось это проклятое стекло.       Однажды, позабывшись в своих чувствах, Сынмин снова приблизился к зеркалу, не в силах оторвать взгляда от этих завораживающих глаз. Сердце бешено колотилось в груди, с каждой секундой заглушая все посторонние звуки. Шаг. Еще один. До тех пор, пока расстояние между ним и стеклом не сократилось до минимума.       Он прикрыл глаза, дрожащие ресницы слегка коснулись кожи. А затем его губы осторожно прижались к холодной гладкой поверхности, и на одно короткое мгновение в его голове зеркало исчезло. Там были только они двое. Только он и его соулмейт. Только его воображение и сладкая иллюзия. Ему так хотелось бы, чтобы вместо зеркала он ощутил на своих губах чужие пухлые губы.       А потом дверь распахнулась. Сынмин замер. В проеме стоял его младший брат Чонин. Господи, нет.       Осознание обрушилось на него с дикой силой, и он, резко отшатнувшись, со всего размаху ударился поясницей о край стола. Вскрикнув, тут же неуклюже потерял равновесие и плюхнулся на пол, ловя на себе искренне ошарашенный взгляд младшего брата. От стыда хотелось умереть прямо здесь и сейчас. — С-ст-стучать надо! — выкрикнул Ким, отчаянно краснея до кончиков ушей. Чонин приподнял бровь, с трудом подавляя нервный смешок. — Ты… только что целовался с зеркалом? — Нет! — Сынмин среагировал слишком быстро, слишком резко, но отрицание прозвучало настолько нелепо, что поверить в него мог только полный дурак. Чонин вздохнул, скрестил руки на груди, а затем невинно улыбнулся. — Ладно, хен, это же я. Я никому не скажу. Обещаю.       Сынмин, все еще пылая от смущения, опустил голову и глубоко вдохнул. — Спасибо, — пробормотал он, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. — Что, уж больно красавчик твой соулмейт, да? — Чонин прищурился, уголки его губ дрогнули в слишком довольной лисьей ухмылке. Сынмин вспыхнул снова. Не думая, схватил первую попавшуюся книгу со стола и запустил в младшего. К сожалению, промахнулся. Чонин увернулся с ловкостью и тут же, хохоча, выскочил в коридор. — Ты пожалеешь об этом! — крикнул Сынмин ему вслед, но ответом ему был лишь удаляющийся заливистый смех.       Черт, и зачем он только рассказал этому лису, что его соулмейт — парень? Теперь Чонин постоянно его поддразнивает: то язвительно кидает реплики про ориентацию, то намекает на «голубое», то с наглым интересом расспрашивает о «красавчике». Но соулмейт у Сынмина действительно красивый. Безумно.       И он даже рад, что видеть его в зеркале может только он. Потому что показывать его кому-то… совсем не хочется. Даже Чонину, которому он доверяет больше, чем кому бы то ни было. Сынмин никогда не считал себя собственником. Но, похоже, им был.

***

      Сынмин заканчивает школу в восемнадцать. В девятнадцать поступает в университет. Смена обстановки ободряет, но в то же время давит. Хотя, если честно, он считает, что зря и первое, и второе. Потому что, по сути, ничего не изменится. Как был он тем самым тихим, неуклюжим парнем в мешковатых толстовках, который вечно спотыкается и падает, так им и останется. Просто на пару лет старше. Чуть выше. Но все такой же.       Сегодня был первый день учебного года. Вокруг суета, гул голосов, сотни таких же потерянных, пока ещё не освоившихся первокурсников. Сынмин идет среди них, словно по бескрайнему океану людей, лавируя между зажатыми друг к другу телами, напряженно вглядываясь в коридоры в поисках нужной аудитории.       А затем… Он вздрагивает.       Все происходит в одно короткое мгновение. Внезапный толчок в толпе, едва уловимое движение глаз в его сторону — и он встречается взглядом с кем-то, чьи черты знает лучше, чем свои собственные. Сынмин замирает.       Первым порывом, почти автоматическим, он думает, что смотрит в зеркало. Просто рефлекторно. Как всегда, на протяжении этих нескольких лет. Но потом… Его прошибает током.       Грудь сжимает так, будто воздух в легких внезапно кончился. Потому что это не зеркало. Потому что отражение не плоское, не за стеклом, не в воображении. Это реальность. И его соулмейт стоит прямо перед ним. Среди шумной, суетящейся толпы. Настоящий. Живой. Все такой же прекрасный. И так же, как и он сам, застывший в полнейшем шоке.       Сынмин не дышит. Не двигается. Все, что он делает — смотрит. А потом его руки предательски дрожат, учебники выпадают из пальцев, с глухим стуком осыпаясь на пол. Вокруг кто-то оборачивается, на него обрушиваются озадаченные взгляды, но он не видит никого. Все, что существует в этот момент — только этот человек перед ним.       И Сынмин понимает: в жизни он оказался еще прекраснее, чем в зеркале.       Так непривычно видеть, как он двигается сам. Как не повторяет покорно движения Сынмина, не отражает их механически в зеркале, а действует по-своему. Как идет к нему — быстрым, уверенным шагом, без малейших колебаний. Сынмин чувствует, как сердце колотится в груди, бьется так яростно, что, кажется, гул крови глушит шум вокруг. Он нервничает. Паника накатывает к горлу, руки слабеют, мысли беспорядочно мечутся в голове: «что делать? как реагировать? что, если он ошибся? что, если это просто совпадение? что, если…».       Но делать ничего не приходится.       Потому что в следующую секунду его резко притягивают к себе. Чужие руки уверенно обхватывают его талию, горячие, сильные, сжимают так крепко, будто боятся, что он снова исчезнет за стеклом. Сынмин даже не успевает вдохнуть, когда его губы накрывают чужие — жадно, резко, требовательно, так, будто этот поцелуй ждал своего часа целые столетия.       Сынмин теряется. Он ощущает все сразу. Жар прикосновения. Сильное, твердое тело, прижатое к его собственному. Горячее дыхание, смешивающееся с его собственным. Запах — приятный, терпкий, какой-то… домашний. Ладонь скользит по его спине, находит шею, подушечки пальцев едва касаются кожи, а затем замирают, чуть сжимая — нежно, но с безграничным правом. И в тот момент Сынмин понимает: это не сон. Не иллюзия.       Он настоящий.       Они целуются на глазах у всего университета. Люди замирают, кто-то ахает, кто-то толкает друг друга локтем в бок, но Сынмин больше ничего не видит. Он вообще ничего не осознает, кроме него. Его губ. Мягких. Горячих. Влажных. Совсем не похожих на холодную, гладкую поверхность зеркала (в чем, конечно, Ким никогда и никому не признается).       Они отрываются друг от друга, только когда кислорода не хватает уже совсем. Воздух рвется из груди, тяжелый, горячий, сбивчивый. Сынмин опускает голову, но их лбы остаются прижатыми друг к другу. Он чувствует чужой теплый выдох на своей коже, ощущает, как каждый вдох отзывается внутри него мурашками.       И тогда он смотрит в его глаза. Глубокие. Темные. В них что-то светится, что-то, что невозможно было рассмотреть сквозь зеркальную поверхность. Его соулмейт улыбается. Так ярко, так искренне, что в груди все сжимается от невыносимой нежности. — Мы нашли друг друга, — говорит он. Чужой голос хриплый, наполненный счастьем. И, прежде чем Сынмин успевает ответить, он снова целует его. Быстро, коротко. Как будто просто не может не коснуться. — Нашли, — повторяет Сынмин, голос дрожит, сердце колотится в бешеном ритме. — Я так счастлив. Три года я представлял нашу встречу. Мне было так страшно… — Почему?       Сынмин молчит. Сжимает пальцы в кулаки, словно пытаясь удержать ускользающие эмоции. — Я боялся, что ты разочаруешься во мне, — наконец шепчет он. И его тут же заставляют посмотреть в глаза. Теплая ладонь касается его подбородка, мягко приподнимая. В этом жесте нет ни капли давления — только нежность. — Ты прекрасен, — голос звучит так твердо, так уверенно, что Сынмину хочется поверить. — Я понял это еще тогда, в шестнадцать, когда впервые увидел тебя в зеркале. Я влюбился сразу же. В твои шрамы, в родинки. В твои добрые, теплые глаза. В твои детские щеки. Я переживал, когда видел твои синяки. Я не знал, что их оставляло, лишь смотрел в зеркало и думал, как сильно хочу обнять тебя. Прижать к себе. Защитить. Теперь я больше никогда тебя не отпущу.       Сынмин краснеет до кончиков ушей. А потом, не выдержав, просто бросается ему на шею, обвивая руки вокруг него, зарываясь носом в ключицу. Вдыхает его запах. Чувствует тепло. И вот тогда он понимает — хочется плакать. Но он попросту не может. Потому что момент слишком светлый, слишком счастливый. Поэтому он просто улыбается. Эту счастливую улыбку он прячет в воротнике чужой рубашки, пока его крепко обнимают в ответ. Так, как Сынмин мечтал все эти три года. — Как тебя зовут? — спрашивает его соулмейт, бормоча ему куда-то в макушку, зарываясь носом в пушистые мягкие волосы. — Сынмин, — отвечает Ким, выдыхая свое имя и с удовольствием отмечая, как от этого кожа на чужой шее покрывается мурашками. — А тебя? — Хенджин. Хван Хенджин.       Даже имя у него идеальное, думает Сынмин. Как и весь он сам. Каждое движение, каждый взгляд, каждый изгиб губ. Как будто кто-то слишком старательно вылепил его, вложив в этого человека все самое лучшее. И Сынмин снова думает, что определенно не заслуживает такого соулмейта.       Но прежде чем эти мысли вновь успевают пустить в нем корни, он чувствует, как Хенджин внезапно чуть отстраняется. Теплые ладони больше не держат его так крепко, дыхание, смешивавшееся с его собственным, становится чуть дальше. Сынмин вопросительно поднимает голову. Его карие глаза ищут ответ. Что случилось? Почему он отпускает?       Он не успевает произнести застрявшее в горле слово, потому что тут же ощущает нежное прикосновение. Мягкие, теплые губы касаются его щеки. Прямо там, где родинка. Сынмин замирает. Мир снова сужается до одной точки. Жар поднимается к щекам волной, сердце взрывается трепетным стуком. Он чувствует, как под кожей разливается тепло, как румянец становится еще более явным. И тогда он… улыбается. Смущенно, робко. Но искренне, позабыв обо всех неприятных мыслях. Позабыв, как только что сомневался в своем праве на это счастье. — Что это было? — спрашивает он, уголки губ дрожат в улыбке, голос чуть охрипший, но мягкий. Хенджин смеется. Громко. Звонко. От этого заливистого звука будто мир стал на тон светлее. — Всегда хотел это сделать, прости, — отвечает он, снова притягивая его к себе, запирая в крепких, таких надежных объятиях. — Ты такой очаровательный. — А ты… красивый, — отвечает ему тут же Сынмин. — Очень.       В этот момент реальность дает о себе знать. Сначала это тихий шепот. Потом восторженный вздох. А затем — буря аплодисментов. Они оба дергаются от неожиданности. Какого…?       Только сейчас до них доходит — вокруг толпа. Сотни студентов, ставших свидетелями этой сцены, теперь хлопают в ладоши, восхищенно вздыхают, кто-то притворно утирает слезы, кто-то подразнивающе свистит, кто-то шепчет что-то друзьям, широко распахнув глаза. Сынмин краснеет мгновенно. Жар поднимается к его щекам, его плечи сжимаются, руки ищут, куда бы спрятаться… И в итоге находят единственное место, где безопасно.       Он прячется в Хенджина. Зарывается в его грудь, цепляется пальцами за ткань рубашки, едва не вскарабкивается повыше, лишь бы укрыться от этих восхищенных взглядов. А Хенджин… Хенджин только смеется. Громко. Легко. С таким заразительным весельем, что даже некоторые зрители улыбаются шире. Ему нравится это внимание. Нравится, что весь университет стал свидетелем чего-то по-настоящему красивого.       Но Сынмин все еще смущен. Он почти зажмуривается, отгораживаясь от шума, пока Хенджин по-прежнему крепко обнимает его, позволяя спрятаться в своем тепле. Позволяя ему почувствовать, что он рядом. И что готов защитить. Как и обещал.

***

      Спустя пару недель Хенджин знакомит Сынмина со своими друзьями. Это случается совершенно естественно, будто Хван даже не рассматривает вариант, что его соулмейт может не вписаться в их компанию. Он просто приводит его в шумное кафе, где за угловым столиком уже сидят несколько парней, и привычным жестом запускает руку в волосы, прежде чем весело объявить: — Это Сынмин.       Не успевает Ким и слова вымолвить, как один из парней (кажется его зовут Чан?) с озорной улыбкой вдруг вскидывает руки и с преувеличенной экспрессией восклицает: — Так ты и есть тот самый «о-боже-мой-он-такой-миленький-хен-что-мне-делать-он-прекрасен-ААААА»?!       В воздухе повисает короткая тишина. Сынмин замирает, переводя взгляд с Чана на Хенджина, и тот, кажется, впервые в жизни теряет свою фирменную самоуверенность. Губы его поджаты, плечи напряжены, а уши предательски краснеют. Он неловко кусает губу, потирает шею, делая вид, что вдруг нашел что-то невероятно интересное в окне. И тогда Ким смеется. Искренне, звонко, запрокидывая голову, ощущая, как легкость разливается по телу. Где-то глубоко внутри рождается приятное тепло, разливающееся по сердцу. Этот человек, этот уверенный в себе, ослепительно красивый Хенджин, оказывается, так сходил по нему с ума.       После этого случая Сынмин долго подтрунивает над ним, поддразнивает, изображает визги и повадки влюбленной младшекурсницы-фанатки.       Но его веселье обрывается, когда настает его очередь знакомить Хенджина с семьей.       Ким приводит его к себе домой, уверенный, что все пройдет гладко. Однако как назло, без предупреждения приезжает Чонин. Младший замирает на пороге, рассматривая Хенджина с неожиданной сосредоточенностью. Затем щурится, наклоняя голову в сторону, и медленно тянет: — Ого. А ты и правда красавчик. Хен не врал. Он так залипал на тебя, знаешь. Чуть ли не спал у зеркала.       Сынмин вспыхивает моментально. Жар поднимается от шеи до ушей, пальцы сжимаются в кулаки, прежде чем он, не думая, хватает подушку с дивана и со всей силы запускает ее в младшего. Чонин ловко увертывается, а Хенджин, наоборот, не делает и попытки скрыть довольную ухмылку. Его бровь чуть приподнята, в глазах играет насмешливый блеск, и Ким чувствует, как его лицо пылает еще сильнее.       Чонин замечает, насколько бурно реагирует Сынмин. И тут же коварно улыбается. Говорят, кровь не вода, но у Сынмина в этот момент есть все основания считать, что его брат — исчадие ада. Потому что теперь у него есть союзник в лице Хвана. Человек, с которым можно скооперироваться и вместе изводить бедного Сынмина.       Позже, когда они уже сидят за столом, пьют чай, Чонин беззаботно подмигивает Хенджину, прежде чем радостно тараторит: — Кстати, Хенджин хен, а знаешь...       Нет... Сынмин вздрагивает, ощущая, как спина покрывается холодным потом. — Сынмин хен так тащился по тебе, что даже с зеркалом целовался.       НЕТ! Пожалуй, в этот момент душа Кима официально покидает тело.       Хенджин издает какой-то совершенно беззастенчивый, довольный смех, а Чонин, предчувствуя опасность, вскакивает со своего места и рвется к выходу. — Я тебя убью! — восклицает Сынмин, срываясь следом, но Чонин ловко уходит от его рук и, смеясь, убегает из дома, оставляя их вдвоем.       Тишина накрывает их, словно плотное одеяло. Ким стоит посреди комнаты, отчаянно краснея, кусая губу и не решаясь поднять глаза. Хенджин все еще хихикает, приглушенно, но не менее счастливо. Ким делает единственное, что может, в этой ситуации. Не разговаривает с ним. Вообще. Просто молча начинает убирать со стола, гремя посудой.       Но Хенджин, конечно же, не дает ему уйти. Когда Ким, все еще недовольно хмурясь, нервно моет кружки, Хван подходит к нему со спины. Теплые ладони ложатся на талию, мягко, но уверенно, словно утверждая свое право на этот контакт. Горячее дыхание касается шеи, пробирая до мурашек, а затем губы касаются самой чувствительной точки за ухом. Сынмин вздрагивает. Выдыхает так шумно, что сам себя не узнает. Пальцы непроизвольно сжимают край раковины, а сердце делает странный кульбит. — Я тоже мечтал поцеловать тебя, — Хенджин шепчет прямо на ухо, вызывая электрический разряд по всему телу. Его голос звучит глубже, ниже обычного, обволакивающе, а затем его губы находят мочку уха и ласково прикусывают. Пальцы скользят под толстовку, касаясь теплой кожи. Сынмин вздрагивает еще сильнее, из его горла вырывается слабый, почти неслышный стон.       А затем его голову запрокидывают назад, губы снова встречаются в поцелуе, но теперь медленном, чувственном, нежном и требовательном одновременно. Хенджин скользит языком по его нижней губе, затем несильно ее прикусывает, заставляя Кима дрожать, сильнее прижимаясь спиной к его теплой груди. Пальцы теряют хватку. Посуда так и остается недомытой.       В тот вечер Киму больше не было страшно. Его больше не мучили мысли, что он не достоин, что его соулмейт мог бы найти кого-то лучше него. Он больше не сомневался, не боялся, не прятался.       Потому что он чувствовал. Чувствовал, как его держит Хенджин. Как нежно обнимает. Как гладит ладонями кожу, скользя вверх, чтобы снова прижать к себе и показать, что это действительно навсегда. И в его руках, под его поцелуями, Сынмин, кажется, начинал верить, что он и правда прекрасен.       Но все равно был уверен: прекраснее Хенджина нет никого во всей Вселенной.