чёрно-белый в оттенках Ты

In my chest a hole that hurts until you fill it

Чёрное заливает ближе к ночи небо, прожжённое с обратной стороны, чёрное расползается по углам притихшей до рассвета комнаты, чёрное свешивается прядями на недовольное лицо, лезет в глаза и издевательски щекочет нос. Бокуто хмурит брови, спрятанные за катастрофически отросшей чёлкой, и презрительно фыркает на зеркало — собственное отражение так осточертело, его бы заменить или стереть вовсе, и себя самого заодно. От злости морщится нос — сердитая привычка, но кто-то когда-нибудь умудрится посчитать её милой. Кто-то влюблённый до одури и бессовестно любующийся, но Бокуто одёргивает сам себя — куда ему вляпаться в подобное. Собственный угрюмый вид быстро надоедает и выбешивает, и Котаро растягивает губы — на щеках тут же вырисовываются задорные ямочки, и как непростительно прятать их и не улыбаться. Но день такой отвратный, и он выплясывает в паре с отвратным настроением, и как тут не обозлиться на самого себя, резко невзлюбив каждую черту ни в чём не провинившегося лица. Бокуто прикусывает губу и подносит ножницы к концам сдуревшей чёлки, от которой не спасают уже даже заколки, сосредоточенно пыхтит и на мгновение испуганно жмурится, состригая небольшой клочок. Оценивающе прищуривается и нервно сглатывает, затем так же отстригает соседнюю прядь. И хочет выковырять себе ножницами глаза. — Коччан, солнышко, ты совсем идиот? — Отстань и помоги мне! У Мари в глазах больше умиления, чем насмешки, у Мари смех заливистее и даже громче, чем у брата, у Мари — отчаянные девятнадцать, каждый месяц новый цвет на непослушных волосах и неукротимая апрельская печаль каждый год. — Не дёргайся — буду тебя спасать, криворукое ты недоразумение, — она подхватывает пальцами две криво постриженные пряди и выравнивает их одним движением ножниц. — Не мог подождать, пока я домой приду? На кой чёрт ты лезешь, если не получается? Ой какой хороший вопрос. Бокуто вообще любит всюду лезть, а потом непременно облажаться, разочароваться в себе и затаить обиду на весь мир, который такой непонятливый и не может подстроиться под его попытки быть самым лучшим. Рядом пиликает телефон, и Котаро, увернувшись от ловко щиплющих ножниц, тянется открыть пришедшее сообщение. «эта песня так здорово меня убаюкивала, а на припеве пинком скинула с обрыва в истеричную охренительность, спасибо» Бокуто улыбается. У них с Акааши как-то сам собой завязался подобный обмен впечатлениями от присланной друг другу музыки. Правда, для Бокуто всё-таки сложнее выражаться печатными словами, ему бы рядом и чтобы каждая нота на двоих, выжидающе поднять палец перед припевом, особый переход сопроводить дирижёрским жестом, а на совсем разрывающем и осыпающем мурашками схватить за руку. Схватить Акааши за руку — на глаза наплывает туман от одной только мысли. — Ой-о-ой, и кто это тебе пишет, что ты сразу лыбу выдаёшь? — тут же пристаёт Мари, пытаясь подглядеть в экран. Бокуто отправляет Акааши довольный смайлик и снова усаживается напротив сестры. — Пряди себе хочу покрасить, — увиливает он от ответа и задумчиво прищуривается. — Что думаешь? — Если сам, то не надо. — А если ты мне? — Ну могу попробовать, — лениво протягивает Мари, окидывая взглядом чёрное разлохмаченное гнездо на голове Котаро. — Только не хочу потом выслушивать твоё нытьё, какая я косая, если что-то выйдет не так. — Это да, я тебя не прощу. — Какой цвет хочешь? — Не знаю ещё. — Давай бирюзовый, как у меня. — Я подумаю. — Только пряди? — И брови. — Ого. — Они чернющие, и я из-за них кажусь злым. — Ты не из-за бровей кажешься злым, а из-за злости. — Ну так что? Мари достригает несчастную чёлку, отсаживается и достаёт телефон. — Рико-чан, радость моя, ты свободна? — мурлычет она, когда на том конце умолкают длинные гудки. — Нет, ты не уходишь домой, потому что у меня к тебе срочное дело. Нет-нет, ничего не случилось, просто у меня брат-балбесище. Котаро разглядывает в зеркале чёлку, ловит прядь, тянет и косит глаза в попытках разглядеть поближе. Чёрное выскальзывает из пальцев, чёрное стягивается беспричинным и гнетущим, царапающим где-то внутри, где больнее всего и ничем не исцелить. — Погнали, нас ждут в салоне, — хлопает по плечу Мари, веля подниматься. — Ты даже не уговаривала толком, как так получилось? — Просто меня все обожают. — Тоже хочу, чтобы меня обожали. — У тебя с этим проблем быть не должно, я уверена, — Мари улыбается, всегда без насмешек и притворств, подцепляет весёлыми заколками свою вьющуюся бирюзу и ускакивает из комнаты. Ещё пара взглядов на зеркало и вялая попытка улыбнуться — возможно, у паршивого вечера ещё есть шанс выкрутиться. Особенно если это сообщение от Акааши — не последнее на сегодня. — Тебе идёт. Бокуто отрывает взгляд от чёрточек на парте и смотрит на Акааши — Кейджи его взгляд перехватывает на пару секунд и отворачивается к окну, где с призрачным скрипом проплывает тяжёлое облако, бросая тень на пустой стадион. Сегодня белого больше: белые пряди поверх привычного чёрного, белая кайма у наплывающих туч, прячущих полусонное солнце, белый край манжета рубашки Акааши — мелькает из-под школьного пиджака, совсем рядом, совсем будто-можно-взять-за-запястье. — Белый постепенно смоется, останется унылый серый, — тоскливо тянет Бокуто, смотрит, как нагруженное свинцом облако прорывается и осыпает на расчерченное поле нити лучей. — Всё равно будет здорово. Акааши в жизни Бокуто появился этой весной — первая встреча в звенящем эхом спортзале, где кроме Бокуто не было никого, и этот неуверенный оклик за спиной и осторожный вопрос, где здесь можно записаться в волейбольный клуб, и задержавшаяся тишина, в которой у Бокуто — жар в лёгких и мяч в горячих ладонях, а у стоящего на пороге Акааши — подрагивающие пальцы, невольно мнущие заявление о вступлении, и внимательный выжидающий взгляд, постоянно ускользающий в сторону. Будто что-то неземное, сбившееся с пути и забредшее сюда по ошибке — Бокуто замирает и понимает, что отвести глаза он больше не сможет. — С Нэкомой сегодня тренируемся? — спрашивает Кейджи, отодвигая от Бокуто свой пенал, — Котаро, задумавшись, сам не заметил, как начал звякать застёжкой и наверняка раздражать. Бокуто на вопрос Акааши только кивает — после случайного шума хочется побыть тихим. — Всё в порядке? — Акааши уже воспринимает Бокуто и шум как единое целое и потому сразу настораживается с резкого затишья. — Вы с Куроо-саном не поссорились? — Ой нет, мы с ним друзья навечно, фу. Куроо — второгодка, как и Бокуто, шалопай-ботаник и хитрющая морда. Они, как любит говорить Бокуто, “вдружились” друг в друга с первой совместной тренировки и для драматичности скрепили свой союз обещанием стать капитанами в следующем году. Бокуто заранее репетирует ненавидеть себя, если выполнить обещание получится только у Куроо. — Кстати, Куроо не сильно тебе дерзит? — обеспокоенно спрашивает Бокуто — младший на год Акааши уж слишком распаляет в нём семпайские чувства. — А то я могу сказать ему, чтобы прекратил. — Да он дразнится, как младшеклассник, — усмехается Акааши, явно вспоминая все эти чертовски “дерзкие” подколки через сетку. — Меня не обижает ничуть. — Это он не со зла дразнится, а просто чтобы на игру раззадорить, типа того. Нарывается, в общем, зараза. — Пусть нарывается. Только пусть потом и не жалуется. С Акааши так хорошо. С ним так уютно и в то же время невероятно с осознания, что такой чудесный он может быть так рядом, смотрящий в глаза и отвечающий, осязаемый и позволяющий касаться (Бокуто обожает касаться), держащийся не просто в поле зрения, а достаточно близко (Бокуто обожает быть до бессовестного близко), и Акааши притягивает гипнотически и при этом будто скрывается за чертой, которую вряд ли кому-то удастся пересечь — у Бокуто не получится точно. И всё же ему хорошо — с Акааши и из-за Акааши, и улыбка сама по-глупому расползается до ушей, и это такое мимолётное — скользнувший на парту луч и что-то наспех прочитанное в глазах, дурное и необъяснимое, и в какое-то неуловимое мгновение меняется настроение, от пронёсшейся полумысли или с поворотом головы — ужасное непостоянство, но для Котаро уже такое привычное. — Я зайду к тебе на обеденном перерыве? — спрашивает он, поднимаясь под зазывания звонка. — Ты в первый раз спрашиваешь разрешения. Бокуто замирает, за секунды прокручивает в голове все разы своих шумных и бесцеремонных заваливаний в класс Кейджи, пялится испуганно-виновато. — Заходи, конечно, — успокаивает Акааши и даже позволяет себе лёгкую улыбку, подпирая руками голову, и снова мелькают белые манжеты, прячущие запястья, на которых так хочется посчитать пульс. — Иди, не опаздывай на свой урок. Хочется и помчаться без остановки, и остаться здесь любоваться случайными улыбками, смотреть, как Кейджи жмурится от приставучих лучей — так любящий скрываться в тени, но любимый солнцем так настойчиво. И всё же Бокуто уходит, машет дурашливо на прощание и покидает класс под любопытные перешёптывания. Все вылетевшие за тренировку мысли возвращаются с обрывающим звуком свистка, накатывают ноющей тоской и желанием похныкать, поэтому Бокуто утыкается в плечо Куроо, не спускает глаз с Акааши, страдальчески вздыхает и печально крутит на пальце мяч. — Круто тебе с прядями всё-таки, — косится на него Тетсуро и снова опускает взгляд на записи с тренировки. — Теперь, когда мы оба классные, можем наконец-то собрать свою рок-группу. — Не хочу рок-группу, хочу валяться по полу и плакать. — Ах так, ты уже начинаешь отлынивать от репетиций? Учти, я не позволю тебе всё испортить. У Куроо с настроением тоже всё не так просто — с одной стороны, он наконец-то дождался Кенму, о чьём приходе в команду мечтал весь первый год старшей школы и про которого успел прожужжать Бокуто все уши, но c другой — отвратительной и гнетущей стороны — к Кенме слишком строги третьегодки, и Куроо злится на них и ещё сильнее на себя, мучается от выматывающей вины и может лишь спасать и спасаться утешениями о том, что через год обязательно станет легче. Первое всё же перевешивает — слишком уж у Тетсуро глаза теперь горят во время матчей, будто отыскалось недостающее утерянное, и он даже как-то ляпнул, что “родился на год раньше и ждал, когда Кенма его догонит”, и нелепо сам с себя покраснел. Бокуто до весны об Акааши даже не знал, а чувство такое, будто всю жизнь его с этой весной и ждал. — Слушай, мне кажется, я это… — Бокуто запинается с Акааши, поймавшего его взгляд и спешно отвернувшегося, и нервно усмехается. — Чувствую чувства. Куроо отрывается от записей и смотрит на Бокуто настороженно. — К Акааши твоему? Такое чудесное местоимение ложится на имя так завораживающе и так непозволительно, и Котаро опять не может сдержаться от улыбки. — Боюсь, тебе не светит ни черта, — Куроо стирает его улыбку одной устало брошенной фразой. — Так что лучше забудь и не мучайся. Вот это обидно даже. Бокуто всё же думал, что не настолько безнадёжен, но спасибо невероятно чуткому Куроо, который вовремя спустил его на землю. Но как же обидно, прям чертовски и до очередного внепланового приступа самоненависти. Бокуто на совет Куроо так и не отвечает. И не забудет, и мучиться не прекратит уж точно. — Пойдём ко мне, у меня дома булочки. Бокуто жмурится от мысленно отвешенного себе подзатыльника — фраза в голове так тщательно репетировалась, а на слух сложилась в скомканный позор. Молодец. — В гости меня приглашаешь? — уточняет Акааши, закончив переодеваться и выходя из-за дверцы шкафчика. — Ага, — Бокуто всё это время только нервно накручивал галстук, поэтому так и стоит теперь — в рубашке с галстуком и в трусах. Акааши склоняет голову набок и замолкает в раздумьях (Бокуто старается не выдать лицом внутренние визги), и наконец соглашается: — Хорошо, пойдём к тебе. — Ой как я рад, — оживляется Бокуто и нетерпеливо накидывает на плечо сумку. — Штаны, Бокуто-сан, — напоминает Акааши. — Что с ними? — Их на тебе нет. Бокуто ойкает и озирается в поисках куда-то зашвырнутых брюк, пока Акааши тактично отворачивается. В вопросах личного пространства Кейджи вообще поразительно вежливый, внимательный и осторожный, и Бокуто в контраст с ним чувствует себя расхлябанным и отвратительным, но руки сами тянутся, штаны сами падают, и он сам не свой, и голову кружат бесстыдные кудряшки, в которые хочется запустить пальцы, или хотя бы осторожно снимать с них принесённый ветром лепесток. Бокуто благополучно переодевается, и на выходе ветер налетает с разбега и обнимает за шею, и Бокуто завидует ранним фонарям, что отблесками зацеловывают Акааши в щёки, потому что самому ему нельзя, и наверняка будет так одуряюще его любить и называть своим, ловить за дрогнувшую руку и красть от всего мира, не бояться-не сомневаться и больше не врать про забытый зонт, лишь бы оказаться вдвоём под одним и тайно упиваться мимолётным рядом. — Дома пока никого нет, — Бокуто успел изучить, что Акааши, хоть и умеет держаться среди людей, всё же предпочитает как можно меньшее их количество вокруг себя. — Так что можешь не бояться. — Я не боюсь, но спасибо за предупреждение. Забудь и не мучайся. Акааши нужен кто-то, кто будет ещё тише, чем он, кто будет наигрывать ему на фортепиано сонаты в пустом музыкальном кабинете, кто будет воспевать его в стихах и зачитает их ему под шелест разлетающихся штор, кто-то, кто не найдёт нужных слов и будет рисовать его портреты, будет любить его молчаливо, расписывая признания в каждом мазке осторожной кисти. Так болезненно признавать себя неподходящим. Но так хочется наплевать и упрямо стать самым достойным. У дома Бокуто достаёт ключи и надеется от волнения не опозориться и с первого раза попасть в замочную скважину. — Тебе сколько ложек сахара в чай добавлять? — рано, Котаро, какой к чертям чай, заведи сначала гостя в дом. — Без сахара пью, — Акааши, похоже, не удивляется заданному на пороге вопросу. — Да и не надо мне чай. — Как так, а булочки чем запивать? — Не хочу создавать хлопот. — Ну-ка не вздумай скромничать в моём доме. — Хорошо, раскидаю обувь у вас в прихожей. — Хулиганить тоже нельзя. — Ой как строго. В дом они заходят с хихиканьем, и Акааши, разуваясь, заглядывается на дерзкие шипастые сапоги на каблуках. — Ага, тоже мои, — хвастается Бокуто и усмехается. — Да не, это у сестры. — О, у тебя сестра есть? — Да, старшая, вернётся домой злая и голодная, поэтому нам лучше спрятаться в моей комнате. Бокуто ведёт Акааши на кухню, и Кейджи задерживается в гостиной у стеллажей с сувенирами, привезёнными из различных стран, разглядывает открытки с названиями городов, статуэтки, крошечные домики, стеклянные шары со снегом, кораллы на подставке и миниатюрные кораблики. Котаро встаёт рядом, готовый что-нибудь прокомментировать или достать с самой верхней полки, чтобы дать рассмотреть поближе. — Ты был в Стокгольме? — спрашивает Акааши, выцепив взглядом одну из открыток. — А, да, в средней школе ещё, — Бокуто довольно подмечает, как у Кейджи заинтересованно загораются глаза. — И как там? Бокуто тяжело вздыхает. — Красиво, — банальное слово, первое пришедшее на ум и потянувшее за собой воспоминания. — Мы были там в пасмурный день, знаешь, когда небо такое потемневшее и тяжёлое, и, в общем, зажглись фонари, и они будто тянулись к небу лентами и прорывали его, чёрт, я не умею красиво описывать, но это было дико здорово, правда. Но Акааши смотрит с таким восхищением и вслушивается в каждое слово, и он будто уже там, ловит порезы фонарных огней, отбрасывает зонт и расправляет руки, будто не знает, что стокгольмские дожди не щадят и растворяют до последней капли на исцарапанной брусчатке, или знает и желает именно этого. — Кстати! — Бокуто хватает Акааши за рукав и тащит на кухню к увешенному магнитиками холодильнику, снимает один и протягивает с довольной ухмылкой. Акааши завороженно разглядывает стокгольмский магнитик, на котором усеянный домиками холмистый берег чернильными шпилями впивается в заоблачную синеватую сталь. — Купил его на набережной, — Котаро помнит дремлющие у берегов корабли, роняющие тусклые огни в убаюкивающую водную гладь. — Это тебе! — Это же сувенир, так нельзя, — отнекивается Кейджи, пытаясь вернуть магнитик. — Ты себе его покупал, я так не могу. — А что если я покупал и прям чувствовал, что покупаю его именно тебе? — Ты тогда меня даже ещё не знал. — Но чувствовал же. Кейджи всё-таки сдаётся и принимает подарок, оглаживает пальцем поблёскивающие буквы и молчаливо рассматривает остальные магниты, пока Бокуто возится с чаем. До комнаты добираются без происшествий, Бокуто гордо доносит поднос, с которого Акааши по пути утаскивает две булочки, а потом Кейджи скромно садится на край кровати, увлечённо жуёт и осматривается. Бокуто тайно радуется, что комната не скатилась в бардак с момента последней уборки — пригласить Акааши в гости он планировал ещё три дня назад, но только сегодня наконец-то решился предложить это вслух. — Да плюхайся ты нормально, — Бокуто заползает на кровать и хлопает ладонью рядом с собой. — Чувствуй себя как дома. — Я могу обнаглеть. — Я буду только рад. Совместное выполнение домашних заданий у них началось со случайных посиделок в библиотеке, и не мешала даже разница в год, и уютное молчание сплелось между ними само собой, его даже нарушать не хотелось, хоть Бокуто и не любит задерживаться в тишине, как и засиживаться на одном месте, но с Акааши всё иначе, с ним даже привычное повседневное обретает очарование. Они листают учебник биологии и хихикают над фотографией похожей на Куроо макаки, когда в прихожей слышится стук открывшейся входной двери, дом за пределами комнаты обрастает топотом и шебуршанием, а чуть позже с кухни доносится возмущённое: — Ты смотри а, кто-то уже все булки подъел! Бокуто вздыхает на возвращение сестры и грустно жуёт. — Беда, мы забыли запереться, — тревожится он. — Мы бы только вызвали больше подозрений, — Акааши поджимает ноги и обнимает колени, будто пытается занять как можно меньше места, жмётся к стене, будто вот-вот врастёт в неё спиной. Шаги приближаются, и в комнату заглядывает любопытная чёрно-рыжая копна. — Ого, перекрасилась опять — вчера бирюзовая была, — поясняет Бокуто для Кейджи. — Акааши, это Мари — моя сестра, Мари, это мой… — О господи! Не совсем, но близко. — Мой… — вообще, Бокуто на этом бы и остановился. Просто мой, и было бы так достаточно и так восхитительно правильно. — Здравствуйте, — подаёт голос Акааши, растерявшийся и тоже не придумавший себе подходящее слово, чтобы представиться. — Можно тебя накрасить? Котаро вздрагивает и таращится на сестру в немом испуге. Он тут вообще-то старается из последних сил не учудить какую-нибудь глупость и был бы очень признателен, если бы и родня вела себя соответствующе. — Поздоровайся хоть, где твои манеры? — спрашивает он, стараясь звучать как можно беззаботнее, хотя сам хочет запустить в сестру подушкой. — Я невоспитанная свинья, очень приятно, — Мари усаживается перед Акааши и приветственно протягивает ему руку, которую тот неуверенно пожимает. — Я просто никогда не видела таких идеальных черт лица, с ума сойти! — Да в каком месте они идеальные… — скептично кривится Акааши. — Вот тут даже не спорь со мной, ну так что? — не унимается Мари. — Можно-можно-можно? — Блин, да уйди ты, бешеная, — пытается отпихнуть её Котаро. — Акааши, не обращай на неё внимания, она… — Я не против. Котаро замирает одновременно с сестрой, переглядывается с ней недоверчиво, и Акааши лишь невозмутимо пожимает плечами. — Ой, ты чудо! — хлопает в ладоши Мари. Бокуто таких поворотов вообще не планировал, и он надеется, что Акааши согласился накраситься не просто из вежливости, а потому что хитрец, и ему остаётся только вздохнуть и принять, а ещё наконец-то похрабреть и объявить: — Всё, Акааши, отпрашивайся — сегодня ночуешь у меня. — С чего вдруг? — настораживается Кейджи. — У нас впереди много дел, — подхватывает Мари. — Потом ещё мама домой придёт, ей крышу с тебя так снесёт, что она не успокоится, пока тебя не накормит и не уложит спать. — Мне так нравится ваше агрессивное гостеприимство. — Мы вообще неадекватные, готовься. Бокуто сам не замечает, как вечер закручивается вокруг них шальным вихрем, по ощущениям напоминая подготовку к карнавалу, и для его дома такая атмосфера вполне обычна, а вот Акааши явно впечатляется, будто не верит, что людям под одной крышей хочется веселиться, а не грызться сутки напролёт. С мамой Бокуто он уже успел познакомиться, когда они случайно встретили её в магазине, и теперь она, вернувшись с работы, приветствует Кейджи в своём доме восторженным визгом и угрозами закормить самыми неслыханными вкусностями. Позже Акааши уже сидит обложенный косметикой, послушно прикрыв глаза, пока Мари вырисовывает ему стрелки под задорный перезвон микроинфарктов Котаро. Домой как раз возвращается глава семейства, зачем-то подкрадывается и заглядывает в комнату с подозрительным прищуром: — Мне сообщили, что у вас тут скрываются преступно красивые мальчики. Он останавливает взгляд на Акааши, молча пялится, погружая комнату в неловкую тишину, после чего серьёзным тоном выдаёт: — Женюсь. — Папа! — хором одёргивают Котаро и Мари, и старший Бокуто уходит с хитрым хихиканьем. Акааши заливается румянцем, видимо, окончательно сражённый причудами этого дома, и Котаро спешит его успокоить: — Прости, папа у нас бессовестный, но очень честный. — Прям как ты. По мелькнувшей улыбке Бокуто понимает, что переживать не о чём, и успокаивается, хотя сложно успокоиться, когда перед тобой сидит накрашенный Акааши Кейджи, который красивый сам по себе, а с подведёнными глазами и вовсе засылает Бокуто в голову странные образы, какие-то расписные шатры, скользящий по коже кончик узорчатой шали, завывающие ветрами пустыни и кровавые закаты над песчаными дюнами, и хочется придвинуться ближе и сесть напротив, потянуться навстречу и невесомо коснуться губ на мгновение, пока Акааши не откроет глаза. Мари поглядывает на брата, следя за его реакцией, и довольно ухмыляется. Она заканчивает с тенями и принимается обводить контур губ, которые Кейджи чуть приоткрывает, и Котаро не выдерживает и отворачивается, делая вид, что ему срочно нужно прибраться на рабочем столе. — Ты извини всё-таки, что я так накинулась, — поздновато спохватывается Мари, — но я просто сама не своя, когда вижу красоту. — Меня за всю жизнь столько не смущали, как за этот вечер, — признаётся Акааши, смыкая докрашенные губы. — Ну, ты же с Котаро общаешься, так что привыкай. Накрашенный Акааши спускается ужинать под всеобщие восхищённые возгласы, в какой-то момент смущается и хочет то ли умыться, то ли сбежать домой, но его подбадривает папа Бокуто, уверяющий, что сам ходит по дому накрашенный по выходным. — Слушай, я могу прогнать их всех, если они тебя достали, — шепчет Котаро на ухо Кейджи, подавая ему соус. — У тебя самая классная семья, так что прекрати нервничать. Котаро едва удерживается, чтобы не чмокнуть Кейджи в щёку. Ближе к ночи Бокуто раскладывает перед Акааши несколько своих футболок, чтобы тот выбрал себе одну вместо пижамы. Бокуто вежливо не подглядывает, да и куда ему ещё больше сходить с ума, подскакивает от телефонного звонка, выходит в коридор ответить и дёргается от возмущённого крика Куроо: — Какого чёрта тебя нет онлайн, заставляешь меня говорить смущающие вещи вслух! — А? Бокуто оглядывается по сторонам и отходит подальше от комнаты. — Слушай, — грустно сопят из динамика. — Я не знаю, почему ляпнул сегодня, что тебе с Акааши ничего не светит, правда. — Ого, а что, ты передумал? — Да я и не думал та-ак! — виновато ноет Куроо. — Чёрт, ты там наверняка сидишь и накручиваешь себя из-за моих слов. — Не накручиваю я, — врёт Бокуто. — Извини! — выпаливает Куроо, и Бокуто невольно улыбается. — Ты очень-очень классный, а я скорее имел в виду, что Акааши просто такой необъяснимый и неземной, что к нему не подступиться. — Я всё-таки попробую. — Да-да, попробуй, у тебя всё получится. — Ну посмотрим. — Всё будет хорошо, я обещаю, я буду вашей тётушкой-свахой! — Акааши у меня дома. — Что. — В моей футболке. — Чего. — С накрашенными глазами. — Чего-о-о?! — Это Куроо там орёт? — спрашивает проходящая мимо Мари и наклоняется к телефону. — Подводку мне когда вернёшь, коза? — У него перезагрузка сейчас, потом устроишь ему разборки, — отгоняет её Котаро и спрашивает у притихшего на том конце Тетсуро. — Ну чего ты там? — Как так вышло? — недоумевают в ответ. — Я пригласил Акааши в гости, и у нас складывается прям-таки чудесный вечер, но ты меня отвлекаешь! — Какая я скотина, я прошу прощения! Ты прилично себя ведёшь? — Пока да. — Что за “пока”? — Вечером мультики. — Бокуто, нет. — Надеюсь, Акааши примет меня таким, какой я есть. — Господи, что творится. — Сам не верю, если честно. — Пожалуйста, забудь все глупости, что я тебе наговорил. — Уже забыл. — Я испеку тебе сырники! — Что же ты творишь со мной. — И верну Мари-чан её подводку! — Хорошо, передам ей. — Ты такой хороший! — Ты тоже, и я правда не злюсь на тебя, и хватит отвлекать меня от гостя, блин! — Спокойной ночи, бессовестные поросятки, счастья вам! — верещит Куроо и отключается. Мари на ночь глядя уносится куда-то со своей компанией дикарей, на прощание пожелав удачи и поиграв бровями, и Котаро идёт обрадовать Акааши, что его наконец оставили в покое. Бокуто притаскивает два футона, и они вдвоём укладываются вместо кровати на пол, и Акааши такой уютный и шальной одновременно, в чёрной футболке с рисунком электрогитары и смазанным макияжем выглядит как после отгремевшего концерта, и Бокуто с такого Акааши хочется рычать и кусать его в шею. Бокуто тревожно поглядывает на часы и на выключенный телевизор, хочет потянуться за пультом, но терпит, не выдерживает и сбивчиво тараторит: — Слушай, там мультик один дурацкий идёт, про кота и аквариумную рыбку с ногами, они сводные братья, долго объяснять, но короче… — Я его обожаю, включай. Бокуто так и застывает с открытым ртом, не верит, что можно быть настолько восхитительным, включает телевизор и чует подвох, но Кейджи доказывает, что не притворяется и знает всех персонажей мультика по именам, и тогда Бокуто больше не сомневается, что точно встретил свою судьбу. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты красивый? — Да, твоя семья весь сегодняшний вечер, — отзывается Акааши, не отрывая взгляд от экрана. — Всё-всё, я тупой, подожди, — машет руками Бокуто и стыдливо прячет в ладонях лицо. — Чёрт, ну ты и правда красивый. — Тихо-тихо, — шипит на него Акааши, щипая в плечо, — сейчас банан будет петь песню. — Вот ловко ты уходишь от комплимента, хитрец. Как в тумане проскальзывает момент, когда Бокуто кладёт голову Акааши на колени, и это, возможно, самое правильное и совершенное, что творится сейчас со вселенной, и Бокуто не понимает, почему они не додумались раньше, как посмели не случиться друг с другом сразу, а умудрялись ещё как-то существовать порознь, не пересекались полюсами и не выстраивались созвездиями, не делили пауз на светофорах и в душащем вагоне не соприкасались плечами. — Блин, ты ещё раз извини, если мои слишком дикие были, — бормочет Котаро сонно. — У тебя в семье все очень классные, — в который раз успокаивает Кейджи. — Теперь понятно, в кого ты такой. Бокуто сперва думает, что рука на голове ему мерещится, и когда пальцы Акааши начинают осторожно перебирать чёрно-белые пряди, оба одновременно вздрагивают, будто прислушиваются. Но нигде не завывают сирены, на берега не выбрасываются цунами, не извергается и не сотрясается, и Акааши продолжает. Белое наползает на глаза отсветами замыленного экрана, и время оседает на кончиках зарытых в волосы пальцев. Очередной мяч пролетает по правую сторону, задевает плечо и приземляется где-то позади, отстукивает по полу отвратительным эхом в стыдящей тишине. — Бокуто, только давай без истерик, — просит кто-то заранее раздражённым тоном. — Да пошло оно! Третьегодки закатывают глаза, тренер хмурится и подзывает капитана о чём-то переговорить. Бокуто не видит, но чувствует на себе сочувственно-презрительные взгляды, не сомневается, что тренер теперь намечает ему замену на предстоящий матч, и пол под ногами искажается предштормовой рябью, но нет сил оторвать взгляд и поднять голову. Бокуто шипит от накатившей злости и утопывает в раздевалку под тяжёлые вздохи сокомадников, останавливается напротив своего шкафчика, замахивается кулаком и ударяет по металлической двери — когда ломаешься изнутри, так здорово что-то крушить, чтобы оставаться сочетаемым. Чёрное пульсирует под сомкнутыми веками, белое прокатывается всполохами, чёрно-белое сцепляется-смешивает-раздирает, прошивает резью в висках, наваливается бессилием и нелепой обидой — какой тут к чертям будущий ас и уж тем более будущий капитан, когда отточенный приём перестаёт получаться, и слишком до скрипа натянуты нервы, чтобы принимать свои промахи без истерии? Второй удар обдаёт руку огнём и едва не оставляет вмятину на покосившейся дверце, а на очередном замахе руку вдруг перехватывают, и Бокуто дёргается вбок и застывает, обнаружив перед собой Акааши, на секунду зажмурившегося и будто ожидавшего, что вместо металла ударят его. Но я бы никогда не… — Ну-ка успокойся, — Акааши удерживает руку и медленно её опускает своей дрогнувшей. — Ничего этой дверце не будет, — слабо отзывается Бокуто, неподвижный и несопротивляющийся, разжимает разодранный кулак и смотрит сквозь стекленеющую пелену. — Руке твоей зато будет! — Акааши повышает голос, будто резким окликом пытается эту пелену стряхнуть, осторожно дотрагивается и осматривает ссадины. Я бы тебя никогда не… — Пошли, тебе надо успокоиться, — Акааши спускает пальцы на запястье, чтобы не задевать раны, и тянет Бокуто за собой. Я бы ни за что не причинил тебе боль и не позволил бы никому другому… Акааши уводит Бокуто из школьного здания, и Котаро бредёт за ним провинившимся щенком, тащится замутнённым взглядом по примятой ветром траве и не произносит ни слова, пока Акааши не приводит его на берег реки, где усаживает его у самой воды и сам устраивается рядом. — Зачем мы здесь? — Успокаиваться. Бокуто знал о реке за школой, но приходить на берег пускать томные печальные взгляды на водную гладь не было ни повода, ни подходящей компании. Зато у Акааши будто припрятан целый список мест, где можно скрыться от преследующих шумов-голосов-лиц и благополучно забыть, что где-то время продолжает упрямо накручивать по циферблатам стрелки. — Если вдруг нахлынуло, если нужно куда-то выплеснуть злость — зови меня. — Чтобы драться? — пугается Бокуто. — Чтобы пасы тренировать. Лучше по мячу колотить, а не по шкафу, — Акааши достаёт из сумки несколько пластырей и усмехается. — Нет, ну если ты хочешь драться… — Я бы не ударил тебя ни за что и никогда! — Чш-ш. Кейджи наклеивает пластыри на ссадины, касается осторожно и молчит завораживающе, и Бокуто готов хоть все пальцы себе перебить, если перебинтовывать их будет вот такой строгий и заботливый Акааши. — Вот и приходится же тебе со мной возиться. — А нельзя? — Тебя тренер попросил со мной разобраться? — Причём здесь тренер? Я сам за тобой пошёл. — Просто не понимаю, зачем тебе это, — Котаро наблюдает, как по руке скользят почти невесомые пальцы, и боится шелохнуться. — Никому никогда не было до меня дела. И я отпугивал всех своими срывами. — Ну, будем считать, что я не из пугливых, — Акааши приглаживает пальцем последний приклеенный пластырь и поднимает наконец-то взгляд. — И мне есть до тебя дело. Бокуто смотрит поражённо и не веря, и Акааши прячет от него глаза, убирая в сумку обёртки от пластырей, затем садится, привычно обняв себя за колени, смотрит, как ветер проскальзывает по воде рубцами, как трещинами по остывшему стеклу. Бокуто повторяет позу и затихает, осознавая услышанное. — Раз у тебя проблемы с перекрёстным съёмом, то будем тренировать с тобой прямой, — Кейджи подбирает небольшой камень и бросает его в воду с задорным бултыхом. — И на матче будем на него основной упор делать. — И ничего не получится, и мы окончательно во мне разочаруемся. — Я-то в тебя верю, так что давай уже и ты начинай. Бокуто запускает в реку плоский камень, насчитывает четыре отскока от поверхности воды и невольно по-ребячьи радуется. — И часто ты здесь бываешь? — спрашивает он, опуская голову на колени и глядя на Акааши из-под наползшей на глаза чёлки. — В последнее время не особо. — Почему же? — Из-за тебя у меня почти не получается оказаться в одиночестве. — Чёрт, это плохо, да? Тебе и сюда меня пришлось притащить? — Ты это место совсем не портишь. — Но ты же приходишь сюда прятаться. — Ну так и почему бы мне не спрятаться вместе с тобой? Бокуто не знает точно, но подозревает, что это очень здорово и по-особенному важно — когда с тобой хотят спрятаться. — О, и ты уже больше не злишься почти. — Откуда знаешь? — У тебя лицо другое, когда у тебя приступ ярости, — Акааши сейчас в одном из этих неуловимых близко, пускающих мурашки по затылку и сводящих пальцы в необходимости прикоснуться. — Сейчас у тебя скорее “остаточная сердитость”, и ты нос морщишь забавно. И мило. Господи, да такого просто быть не может. И всё же такой сидит совсем рядом, изредка дотрагивается и ещё реже улыбается. На этом отрезанном от остального города островке — безмятежность необитаемой планеты, и только у ног шелестит река, о которую режутся брошенные камни и белёсый блик едва различимого солнца. Бокуто обещает себе, что обязательно приведёт сюда Акааши в следующий раз, когда у них всё будет хорошо. Мяч минует пальцы блокирующих, пролетает за их спинами и впечатывается в пол, звонко отскакивает, прокатывается под драматичную тишину и замирает под финальный визг свистка. Бокуто задирает голову к потолку, чтобы белое от прожекторов стрельнуло по глазам слепящей вспышкой, и вскидывает кулак в победном вопле. На его крик сбегается вся команда кроме замешкавшегося Акааши, накидываются и наперебой треплют по голове, и у Бокуто сердце колотится рвано и бешено, и он пробивается сквозь обступивших его сокомандников, чтобы добраться до Акааши, который с готовностью поднимает руки. Бокуто подбегает к нему и вместо хлопка ладонями подхватывает на руки и кружит под всеобщие ликующие возгласы. — Бокуто-сан! — кричит Акааши в растерянности, на что Бокуто лишь смеётся и обнимает крепче, и Акааши вцепляется в него руками и жмётся, жмурясь и прячась от кружащих петлёй потолочных огней. Бокуто ставит Акааши на ноги, но из объятий не выпускает, будто реальность можно спугнуть, если не соприкасаться и не дышать горячо в шею. — Ну что, поверил в себя? — спрашивает Акааши, уже шепча на ухо. — Я же говорил, что ты будешь пробивать прямым. — Чш-ш-ш, Акааши, это момент, — прерывает Бокуто, обнимает со всем своим палящим и отчаянным, от которого вот-вот задохнётся. — Я не знаю, как объяснить, может, когда-нибудь потом получится, но сейчас нужно просто прочувствовать и ничего не упустить. Реальность убавляет звук рассыпающимся вокруг голосам и замыкается в одно обжигающее и безграничное вдвоём. Моменты-моменты-мимолётные-всполохи-счастья — Бокуто их обожает, измеряет моментами ход времени и себя самого, ловит их и прячет в сложенных ладонях, как светляков в холодной тени оврага. — Как рука? Акааши отрывается от тетрадных записей, приподнимает руку и осторожно вертит запястьем. — Почти не болит, — докладывает он, поочерёдно сгибая и разгибая пальцы. — Всего лишь небольшое растяжение, не паникуй. — Да она у тебя тогда аж посинела! — Оттёк прошёл давно, завтра уже повязку сниму. Бокуто заглядывается на перевязанную бинтами кисть, царапается этой перетянутой хрупкостью и подчёркнутой уязвимостью, и кто-то другой схватил бы уже блокнот и зарисовал, но Бокуто может только отчаянно любоваться и вместо карандашных набросков с дрожащими штрихами выжигать сразу в памяти. Моменты, выстроенные от удушающего чёрного до спасительного белого — привычной шкалы уже давно недостаточно, чтобы вписывать в неё свои внутренние взрывные вселенные. Акааши вытягивается на кровати и подпирает здоровой рукой голову, но всё равно не может побороть сонливость, плывёт, выписывая в тетради каракули, и вырубается на секунды, застывает в полусне, роняет карандаш и испуганно дёргается, пытаясь очнуться. — Сделаю тебе кофе, ты только держись, — тормошит его за плечо Бокуто и уносится на кухню спасать своего страдающего недосыпами гостя. Солнце рвётся в окно и стелет по полу искромсанные о жалюзи лучи, пока Бокуто ждёт закипающий чайник. Он достаёт из шкафа припрятанную шоколадку, которую чудесным образом не съели ни родители, ни сестра, ни он сам, готовит две весёлые кружки с барашками и отвлекается на звонок. — Слушай, посмотри срочно, мой кошелёк случайно не в коридоре остался? — голос Мари пробивается сквозь помехи из чьих-то ржаний и истошных блеяний. Бокуто идёт проверять и обнаруживает на тумбочке кошелёк с вышитым злобным поросёнком. — Ага, вот он тут лежит. — Фух, слава богу, я уже боялась, что козёл стащил. — Какой козёл? — Обычный козёл, вонючий и наглый. — Нравится тебе на ферме, да? — Это просто лучшее. — Когда вернёшься? — Либо поздно вечером, либо через неделю. — А как же универ? — К чертям я пошлю этот универ, если стану фермером, — голос в трубке заглушается чьим-то бесцеремонным хрюканьем на фоне. — Ты тоже в следующий раз всё бросай, хватай только Акааши, Куроо и вот того его милого мальчика, и все приезжайте сюда. — А нам дадут покататься на свиньях? — Непременно. — Шикарно. Котаро желает сестре отдохнуть и похохотать, безуспешно пытается разобрать её слова сквозь грохот трактора и отключает телефон, заваривает кофе и спешит обратно в комнату. Акааши его не дожидается и всё-таки засыпает, с раскрытой тетрадкой под боком и с примятым покрывалом под коленом, прикрывается рукой от проползшего в комнату луча. Бокуто отпивает из своей кружки, подходит к окну и задёргивает шторы, пряча Кейджи в хрупком полумраке, смотрит, как занавешенное окно, просвечивая оранжевым, пускает по нему осторожные блики. Моменты-осознание-немое-преклонение — слишком неуловимое и слишком внутреннее-разрывающее, чтобы перенести на холст нервными мазками или на стихи с пляшущей рифмой. Бокуто ложится на кровать и обнимает Акааши со спины, тянется к его перевязанной руке, оглаживает бинты и изгиб запястья, поглядывая при этом на спящее лицо. Акааши лишь подрагивает во сне пальцами, и Бокуто накрывает их своими, не выдерживает и приподнимается, целует в висок и тут же в смущении утыкается лицом в подушку, замирая в ожидании возмущённого пробуждения. Но сон Акааши остаётся непотревоженным, и Бокуто засыпает следом за ним, так и не отпуская его перебинтованную руку, а оставленное за шторами солнце никого больше не дразнит и обиженно прикрывается облаками.

Let that big bang ignite in your mind

Сначала Бокуто думает, что не прочувствует так чужой выпуск, не дрогнет голосом и не прослезится, но потом покидающие клуб третьегодки отзывают его в сторонку для напутствующих слов, хлопают его по плечам, единогласно признавая, что команда остаётся в надёжных руках, и Бокуто понимает, что сдерживать эмоции — глупо и скучно. — И всегда будь шальным и непобедимым упрямцем, — с улыбкой говорит уже бывший капитан, и Бокуто, шмыгнув носом, решительно кивает. Позже он уходит в раздевалку растроганно посопеть и переждать накатившую сентиментальность, лезет в сумку за телефоном и отсылает сообщение: «КУРОООО УГАДАЙ КТО СТАЛ КАПИТАНОМ» Он приваливается спиной к шкафчику и с ухмылкой открывает присланный ответ: «Не Куроо, а КАПИТАН КУРОО на секундочку!» Бокуто визжит и набирает поздравления, но Куроо не даёт ему допечатать новым сообщением: «Поздравляю тебя и СЕБЯ и значит так, сегодня вечером мы с Кенмой празднуем моё капитошничество, целую» Бокуто возмущённо ахает и уже печатает свои негодования, но Куроо вновь его перебивает: «Ахаха забыл про вас МОИ ХРЮШИ в общем я, Кенма ТЫ И АКААШИ вчетвером празднуем сегодня вечером то, какие мы все классные, готовьтесь там» Бокуто в ответ отправляет кучу счастливых смайликов и выскакивает обратно в спортзал, где его уже ждёт Акааши с мячом в руках. — Потренируем ещё немного пасы, или ты уже хочешь бежать за булкой? — спрашивает Кейджи и улыбается, будто уже заранее знает ответ. Солнце такое дурное, запуталось в сетке и по всему спортзалу разбрасывает слепящие брызги, и Акааши такой невероятный и такой родной, потратил на Бокуто столько вечеров и поздних тренировок и всегда в него верил, и Бокуто опускается перед ним на одно колено под чей-то изумлённый свист и протягивает ему руку: — Акааши, ты будешь моим вице-капитаном? Кейджи округляет глаза поражённо и очаровательно, озирается растерянно по сторонам и краснеет, и румянец на бледной коже — особенно трогательный и отдаёт визгами у Котаро в голове. Притихший вокруг народ напряжённо ждёт ответа, и Акааши кладёт руку в подставленную ладонь, улыбается и кивает, вызывая у сбежавшихся зрителей звуки умиления и аплодисменты. А потом Бокуто срывается кружить Акааши на руках, и вселенной никогда не быть такой же дурной, чтобы за ними поспевать. — Ты меня вице-капитаном сделал, чтобы свои обязанности на меня скидывать? — Ну Акааши! — ноет Бокуто, пока они спускаются к реке. — Это ведь был такой красивый и трогательный момент! Акааши усмехается, подстилает сумку и садится у воды. Бокуто теперь тоже предусмотрительный, потому что в прошлый раз замучился отряхивать им обоим шорты, тоже садится на сумку, в которой что-то подозрительно хрустит. Бокуто настороженно замирает, переглядывается с Акааши и загадочно молчит. — Не хочу об этом думать сейчас, — отмахивается он беззаботно. — Ты идёшь сегодня с нами гулять, ты ведь рад? — Нет. Бокуто пугливо вздрагивает. — Ты не хочешь веселиться, Акааши? — Хочу остаться дома и сердиться, что вы посмели веселиться без меня. Просто уму непостижимое создание — очаровательно смущается, невинно сарказничает и иронизирует со строгим лицом. Бокуто так нравится это чудо разгадывать и влюбляться в него необратимо. — Не всегда понимаю, когда ты шутишь, а когда нет. — Глупости какие, я никогда не шучу. — Ты шутил при мне и доводил меня до слёз, между прочим. — Я нечаянно. — И некоторые твои шутки были неприличные. — Я извиняюсь. — Ты бесстыдник, Акааши Кейджи. — Только не говори никому. Не говорить невозможно, потому что про Акааши хочется вопить всему миру, и от этого же мира хочется Акааши прятать, и Бокуто так одурительно хорошо с этого идеального сценария — накричаться и спрятаться, где нет никого вокруг, где не утихает это шальное внутреннее — громкое лишь в них двоих. — А вы с Кенмой хоть раз разговаривали? — Бокуто вдруг понимает, что так и не изучил пока отношение Акааши к нэкомовскому связующему. — Вы с ним ладите вообще? — Вполне, он как-то на общей тренировке шепнул, что переломает мне ноги. — Ой! — А потом мы купили по соку и стояли у автоматов, обсуждали видеоигры и сплетничали. — Про кого сплетничали? — В основном про вас с Куроо. — Хитрые негодники. По реке проносится ветер, вскарабкивается на берег и толкает в плечи, порывом задирает вверх волосы, и Бокуто послушно откидывает назад голову, прикрывая глаза. — Ой, тебе так здорово с волосами задранными, — оживляется вдруг Кейджи, тянется придержать поднятые волосы рукой, невесомо оглаживая лоб. — Можно всегда так носить. Можно, ещё как. Мари может распрощаться со своими запасами лака и мусса — Котаро устроит над своими волосами величайший эксперимент. Облака над головой переплетаются со следами пролетевших самолётов и неспешно расползаются по небу, обугленными краями тянутся к догорающему за спиной горизонту. — Красиво-то как, ты посмотри, — Акааши разворачивается и застывает в каких-то сантиметрах от лица, засматривается и тянет Бокуто, чтобы тоже обернулся и увидел, но Бокуто не реагирует и вместо самого заката смотрит на его отражение в глазах напротив. — Эй, ты меня слышишь? Цвет глаз Кейджи тоже так просто не разгадать, но сейчас в них больше зелёного, и закат разливается огнём вокруг зрачка, и радужка светится палящим заревом и незримыми стокгольмскими фонарями, огнями далёких набережных и разбитыми в детстве калейдоскопами. Акааши нетерпеливо дёргает Бокуто за плечо: — Ну обернись ты, красиво же. — Мне красиво и так. Бокуто касается лица Акааши осторожно, разворачивает к себе, чтобы смотрел только на него, чтобы только на двоих было закатное и безмолвное, и ловит приоткрытые губы своими, чувствует, что не отстраняются и отвечают, и закрывает глаза. Помимо чёрного и белого вырисовывается гораздо больше цветов, и всем им наконец-то отыскивается имя.