You are not alone

Вернулась она, как обычно, поздно. Но на этот раз к усталости прибавилось сильно испорченное настроение. И его снова не было. Почему она не предложила ему остаться у нее? Завтра она так и сделает. Он ведь обещал, что завтра снова придет. Он казался таким реальным, когда был рядом. Но когда его не было, это снова становилось похоже на сон. Она снова сомневалась и беспокоилась. Ничего. Завтра все будет хорошо. Он ведь обещал... Ей не спалось. Ее голова была переполнена мыслями и воспоминаниями прошедшего дня. Она думала о нем, о Тони, о контрактах, о школе и даже о своей неприятной соседке. Лелур - дура. Она не любит его по-настоящему. Она просто фанатка, готовая кричать на весь мир о своей любви и при этом ничего не чувствовать. Любовь - это что-то лично твое, что-то молчаливое в глубине, где это видишь только ты, в осторожном взгляде, в робкой улыбке, в безмолвном трепете губ по ночам, когда дрожишь, будто от холодного дождя, при каждом упоминании о нем, когда боишься произнести вслух его имя, боишься посмотреть на него даже на картинке. Это сейчас ощущала Рокелль, лежа под холодным одеялом в обнимку с любимым котом и надеясь, что ее новый друг не слышал этих безумных мыслей. Тони, как всегда, молчал, а значит, понимал и соглашался. Это устраивало Рокелль больше, чем общение с неприятными людьми. Но ей не хватало его. Ужасно не хватало. Настолько, что хотелось уткнуться носом в серую шерсть кота и зарыдать, не сдерживая те ужасные чувства, которые так безжалостно терзали ее. Хотелось, подобно волчице, взвыть о своей тоске на равнодушную, такую же одинокую луну. Но вот нерешительный, осторожный сон сморил ее и, постепенно окрепнув, прочно окутал ее и разорвал все связи с реальностью. И это было самое прекрасное небытие, самое прекрасное, что ей приходилось переживать. Это уже не было сном. Это было что-то возвышенное, словно на небесах, дурманящее, как полет, как прыжок с края скалы в облака. С ней снова был он. Он был совсем рядом, как самый близкий друг. Она смотрела на него без робости, с открытым восхищением и чувством, с упоением и радостью, вдруг почувствовав себя свободной от всех земных рамок, будто сняв с себя земную сковывающую маску, сбросив цепи и замки. Но смотрела она на него другими глазами, так, будто видела впервые, разглядывала его, не переставая удивляться тому, как он хорош. Он не казался ей чужим и незнакомым. Он был для нее чем-то маняще притягательным, светлым, располагающим, внушающим бесконечное доверие и спокойствие. Она бы с радостью сказала ему свое имя, но здесь ей просто не пришло это в голову. Имена были им не нужны. Они были счастливы. Они просто бродили по улицам, гуляли в парке, сидели на веранде, заходили к кому-то из ее родственников и все время говорили. Как легко ей было говорить с ним! Будто она вдруг стала бабочкой и вспорхнула с белого свежего лепестка, никем не сдержанная, ничем не скованная. И он был несказанно добр к ней. Он все время улыбался и выглядел очень счастливым. Рядом с ним ей тоже хотелось улыбаться. Она не помнила, улыбалась она или нет. Помнила только, что ей было хорошо, необыкновенно хорошо. Она не помнила, что они делали, о чем говорили. Но помнила, что была счастлива. Теперь она действительно, без памяти влюбилась в этого человека. На фоне этого счастья она совсем забыла о том, что, должно быть, было ей известно с самого начала сна. Он должен умереть. Он умрет неизбежно, безоговорочно. Умрет, как только она отпустит его. Она потеряет его, безвозвратно, когда он сядет в машину. Тогда он улыбнется ей в последний раз так же беззаботно и искренне, как и всегда, и уедет туда, где позже обязательно умрет. Она пытается отговорить его, но это ничего не меняет. Он должен ехать. Она не может ничего изменить. Он садится в машину. Он уже почти мертв. Он улыбается и машет ей рукой. Она в рыданиях бросается за ним, но не успевает догнать машину. Она больше не видит его сквозь черное тонированное стекло. Все. Его больше нет. Завтра по всем каналам будут безостановочно звенеть новости о его смерти. Она рыдает, громко, не сдерживаясь. И просыпается. Все как обычно. Кровать, Тони, за окном еще совсем темно. Оглянувшись, она как-то равнодушно посмотрела на кота и с осторожным любопытством спросила: - Тони, - она сделала паузу, - отчего умер Майкл Джексон? Сказанное вызвало у нее шок. Ее будто обдало холодной водой. И тут, к ее удивлению, она снова проснулась. Это было самое тяжелое пробуждение в ее жизни. Хотя сон покинул ее мгновенно, она долго не верила, что уже не спит. Она плакала только во сне, и лицо ее было сухим и холодным. Но мысленно она все еще безудержно рыдала и была готова продолжать. Мучительно долго пролежав в беспамятстве, она наконец осознала, что это уже реальность, в которой она не плачет. Разве она когда-нибудь плакала? Зачем вообще это делать? Это никогда не решало человеческих проблем. Ей всегда было это непонятно. Решив, что больше не заснет, Рокелль привстала и посмотрела на кровать. Одеяло почти полностью сползло на пол, Тони лежал заметно дальше, чем обычно, обе подушки выглядели измятыми и потрепанными. Увидев это, Рокелль мгновенно вспомнила свой сон. Оба сна. С воспоминаниями на нее обрушились сразу все пережитые чувства. Счастье, горе, беспомощность, тоска, безмятежность, одиночество, свобода, полет, цепи... Она ведь рыдала! Во сне, но совершенно искренне. В одно мгновение ей стало так тяжело, невообразимо тоскливо. Ужас, заставивший ее рыдать, вернулся, десятикратно усиленный своей реальностью. Она никогда не плакала и, наверное, не умела. Но сейчас ей казалось, что если она не заплачет, чудовищное горе просто раздавит ее. Все внутри нее больно сжалось, ее как будто сдавило твердыми холодными тисками. Она так хотела заплакать, но почему-то не могла. В бессилии обхватив голову руками, она сжалась в комок и задрожала. Перед ней предстал весь ужас реальности. Как это могло произойти? Как мог умереть такой человек? Как его может не быть? Это невозможно, невозможно! Теперь она поняла, почему люди плачут. Это действительно не решало проблем и не меняло ровным счетом ничего, но после этого, должно быть, становилось легче. Со слезами уходила породившая их грусть, и все уже не казалось таким безнадежным... В затянувшейся тишине послышалось непонимающее мяуканье кота. Рокелль подняла голову. - Ну где же ты? - спросила она, глядя в потолок, - ты видишь, я страдаю! Прошу, приди ко мне и скажи, что у тебя все хорошо. Скажи, что у тебя все в порядке. Я хочу это услышать. Пожалуйста, мне так плохо... Она снова закрыла голову руками и уткнулась носом в колени. К ней никто не пришел. Никто не ответил. За что? За что он так мучает ее? Он ведь такой добрый, он не заставил бы ее так страдать... Но ведь он не в чем не виноват. Он не хотел ничего плохого. Он хотел, чтобы ей не было одиноко. Она ведь была так счастлива с ним... Все будет хорошо. Он не допустит, чтобы было плохо. Она вдруг вспомнила его обещание вернуться на следующий день, и это ее обрадовало. Она ведь снова увидит его, увидит! Заметно приободренная, она вдруг подумала, что почти ничего не помнит из своего сна. При всем их долгом и душевном общении он по-прежнему оставался для нее загадкой. Она ведь совсем ничего о нем не знает. Кроме того, что он необыкновенный человек, лучший из всех, с кем ей доводилось встречаться. Ангел. И этот ангел придет к ней завтра. Она улыбнулась. Должно быть, это и есть счастье. Просто знать, что он придет.