Немой

      Мне было около десяти лет, когда северяне пришли в мою деревню. Они убили всех крепких мужчин, что были способны сражаться и давать отпор. Меня спрятали в кладовой, под деревянные доски пола, откуда я видел как насилуют мать и старшую сестру. Их убили и последнее, что я видел в глазах сестры — немая мольба. Моя мать глухо рухнула на пол прямо надо мной, последняя искра её жизни, сбежав крупной каплей по переносице, упала мне прямо на лоб.       Когда размеренное пение северян почти затихло в дали, дрожа, словно вымокший в реке пес, я выполз из погреба и вышел на улицу. Равнодушно шагая через трупы родных и знакомых, я дошел до тлеющей кучи. Наша деревня дотлевала соломенными крышами, всюду валялись обугленные изуродованные трупы. Многие из тех кого я знал, были попросту зарублены и свалены в кучу у храма Господа Нашего Иисуса Христа. Поверх прочих, с открытыми глазами уставленными, как мне казалось на меня, лежал мой отец.       На его лице застыла гримаса отчаяния, а из груди его торчал разукрашенный драгоценными камнями и позолотой крест, перед которым мы молились в храме всей деревней, прося Бога о мире и хорошем урожае.       Так, впервые, надломилась моя вера.       — Тормод, — тихо окликнул меня знакомый голос и, обернувшись, я увидел Марию. — Иди сюда скорее, родной. — она поманила меня рукой и я пошел.       В доме, где она укрылась обнаружились старик Мари и ещё пара мальчишек, возрастом едва ли старше меня.       — Почему вас не убили? — наивно спросил я, и очень удивился, когда один из мальчиков грубо одернул меня.       — Сдурел совсем! — воскликнул он. — Старики заботились о тебе всегда, как о родном, а ты такое несешь!       — Оставь его, Лейв, — грустно усмехнулся Мари, глядя на раскрасневшегося мальчика. — Он еще мал и не понимает. — старик поднялся с постели, уводя меня из избы. — Мы не воины, малыш. Им не было нужды убивать нас, — спокойно объяснил он мне, когда мы вышли на улицу. — Да и потом, если слух о их силе и кровожадности разнесется по поселениям, жители будут сложа оружие отдавать им все что те потребуют.       — Но ведь это не спасет их, — возмутился я. — Северяне забирают урожай и угоняют скот, а тогда, зиму пережить будет невозможно.       Мари удивленно взглянул на меня, а затем, кряхтя присел на корточки и развернул меня к себе и улыбнулся:       — Твой отец считал также и вот, что из этого вышло… — старик обвел окружающую нас разруху взглядом, я хотел было последовать его примеру, но он тряхнул меня за плечи. — Скажи мне, Тормуд, как нам теперь пережить зиму. Все мужчины, что были способны хорошо охотиться — мертвы, на кореньях мы долго не протянем, а чтобы научить вас, мне понадобится минимум два лета.       Тогда я испугался. Страх голодной смерти, поддразниваемый урчанием живота, произвел на меня гораздо большее впечатление, чем смерть собственной матери. Из глаз покатились слезы и задрожав как лист на ветру, я прижался к морщинистой щеке Мари. До детского разума друг долетел и ужас пережитого. Я разрыдался.       — Ну, парень, — ободряюще погладил меня по спине старик. — Не все потеряно, если станете прилежно учиться. И не из таких оболтусов воинов воспитывали. А теперь, нужно заниматься делами, — тихо шмыгнув носом, он отнял меня от себя и вымучено улыбнулся. — Нужно обыскать дома, что-нибудь, наверняка, эти животные оставили.       Я возненавидел северян всей душой. В голове теплилась лишь мысль о мести, пока я шарился в кладовой тетушки Агнии, стараясь не смотреть на её мертвое тело. Она держала кур и козу, и почти каждое утро наливала мне кружку теплого молока. Эта женщина была хорошей, как и многие другие жители деревни. Хотя даже сварливого старика, жившего на окраине деревни, чья голова красовалась на колу, было жаль.       Северяне лишили нас родителей, и несмотря на то, что Мария неустанно заставляла нас молиться дважды в день, я счел Иисуса глупцом и, пока мальчишки шептали молитву, ругал его последними словами.       Иногда ночью, подрываясь в постели от дурного сна, мне казалось в воздухе еще витает запах горелой человеческой плоти.

***

      Мари всеми силами пытался привить нам трудолюбие, но мы, повзрослевшие и набравшиеся норова от неумелого владения оружием, постоянно дрались и совершенно отказывались учиться. Старики не раз устраивали нам трепку, но помогало это лишь на пару дней.       Мы перебрались глубже в лес. Дальше от троп. За пару лет мы уютно обжили небольшую полянку, а Аксен даже раздобыл где-то курицу. Но даже там до нас добирались разбойники. Может, заблудшие путники, а может, охочие до крови. Так или иначе, хитростью и уловками мы заманивали злодеев в ловушку за избой, а там с ними разделывались старики. Нам не разрешали смотреть, но украдкой, сквозь щели в стене или из-за угла, мы наблюдали.       Дед оказался бравым воином, пусть и дряхловатым, да и наша старуха проявила себя не пугливой. Мы любили переигрывать сценки борьбы в лесу. Двое из нас были «убийцами», а третий изображал героя, то пронзив врагов мечом, как старик Мари, то проломив негодяям головы камнем, как Мария.       Когда мне было пятнадцать и руки уже могли натянуть тетиву лука, что давал нам для охоты дед, нас начали отпускать в лес по одному. Старуха долго брюзжала на Мари, мол, рано ещё, дети мы. Однако, старик проявил себя как знаток в подходе к женщине и мягко положив ладони на печи Марии, усадил её за стол, а нас, хихикающих, выпроводил из избы. Но чтобы там ни произошло, старуха, выйдя к нам с розовыми как у девицы щеками, загадочно улыбаясь, дала добро.       — Вот встретите своих жен — поймете. — с улыбкой отмахивался старик, когда мы выпытывали у него, как удалось такое.       Я тогда усмехнулся, глядя на верхушки деревьев, сквозь которые виднелось предзакатное, чуть фиолетовое небо и благодарил Бога за такую жизнь.