Немой

      На зависть названным братьям, охота давалась мне с легкостью. Конечно, я любил злорадствовать на эту тему и невероятно забавлялся, видя вздувшуюся на лбу Лейва вену. Он был старше на два года и моё превосходство в добывании зверья было его больным местом. И хотя братец с лихвой отыгрывался на мне во время тренировок, ему явно этого недоставало, поэтому мы часто дрались.       Каждый раз, возвращаясь домой с добычей, я мысленно ехидничал, представляя как злится Лейв. Тот день ничем не отличался от предыдущих:       — Эй! Глядите-ка, хоть кто-то усвоил уроки охоты! — я хвастливо потряс добычей и усмехнулся, ожидая хвалы от выходящего из дома старика и злобную гримасу брата.       Однако, радостной встречи не последовало. Замедлив ход, я оглядел двор и опасливо оглянулся. Было непривычно тихо. В доме послышалась возня, а в следующий миг, когда я был уже готов схватиться за топор, на улицу вышла заплаканная Мария. На лице старухи виднелся свежий синяк и, отбросив подстреленных зайцев и лук, я кинулся её навстречу.       — Тормод, мальчик мой, — она пала мне в объятия. — Они забрали их. — всхлипнув, выдохнула Мария. — Мы пытались сражаться, но их было больше. Твоих братьев увели, а Мари… Ох! — старуха разрыдалась у меня на груди.       — Что со стариком? — мне пришлось отнять её от себя и слегка тряхнуть, чтобы выяснить хоть что-то. — Куда их увели?       Она поджала дрожащие губы и принялась поглаживать меня по плечам и груди:       — Мари мертв. — тихо проговорила старуха и скривилась в гримасе горя.       Я поспешил в хату и обнаружил деда с глубокими ранами на груди. В его руке лежал меч, а на лице застыла едва заметная улыбка. Мари принял славную, по меркам мужчин смерть, и, хотя я бы отдал все, чтобы он умер спокойно в постели, мне было отрадно видеть, что старик нашел свою достойную смерть.       Мне вспомнилось как он бредил о гибели в бою, мол, негоже воину помирать немощным в постели. Мы в тихую, конечно, посмеивались, считая его глупцом, но я не раз его находил на холме, недалеко от хижины. Мари стоял облокотившись на рукоять, воткнув меч в землю. Он расправлял плечи, чуть вздергивал подбородок, что-то бормоча, и выглядел поистине воинственно. Я восхищался им в такие моменты, гадая, каким старик был в молодости.       За те годы, что мы прожили здесь, в лесу, Мари многому нас научил. Что смог, передал нам, остальное, оставил для достойной смерти. Он никогда не учил нас убивать врагов. Обезоруживать, перехитрять, но не убивать.       — Лишать жизни — великий грех и великая ноша, — нравоучительно всегда говорил он. — Нельзя лишать жизни ради забавы. Даже зверь охотится лишь для того, чтобы выжить.       Тоска и боль стремительно перерастали в гнев на северян. Я вылетел на улицу, пнув подвернувшуюся соломенную корзину, выпалив:       — Чертовы северяне, забери дьявол их души!       — Тормод, — тихо окликнула меня старуха. — Это не были северяне. У них были мечи и кованые доспехи, а на шее одного, я видела крест.       Христиане убивающие христиан. Похоже, Господь наш, Спаситель и Защитник невинных совсем зарвался. Или мы чем-то провинились?       — Ладно, Мария, — приобняв старуху за плечо, пробубнил я. — Нужно убрать здесь все и собрать остатки припасов. Но, перед этим, давай-ка устроим достойные похороны нашему старику.       Она устало улыбнулась в ответ и, ободряюще помяв мое плечо, не спеша принялась собирать разбросанные во дворе вещи. Я помедлил, наблюдая за Марией и размышляя, что же будет дальше. Во мне боролась жажда мести со здравым смыслом. Желание отправится за ублюдками и вызволить братьев едва не взяло верх, но если бы я ушел, что сталось бы со старухой? Мне было страшно представить, какой ужас могли переживать в этот момент Аксен и Лейв, если, вообще, были еще живы, и обрекать на смерть в одиночестве и голоде Марию, у меня не было права.       Восемь лет, они с Мари растили нас как родных. Учили охотится и добывать съедобные растения, а еще, благодаря им мы знали как выжить в лесу. Поэтому, теперь, пришла очередь вернуть должок.       Парни, если не дураки, найдут способ сбежать и смогут выжить в лесах. Надежды на встречу с ними я не лелеял, хотя и хотел этого всей душой. Но я помнил, что произошло при нападении несколько лет назад. Правда, тогда, если верить Марии, это были не богобоязненные христиане.       Пока старуха шептала молитву над свежей могилой, моя вера неумолимо катилась в бездну. Что если старики ошибались и люди убивающие других вовсе не плохие? Да и как, человек защищающий свою семью, уничтожающий тех, кто стремится убить его детей, может быть вероотступником и гадостным в глазах Господа нашего? Что если Господь наш, Защитник рабов и детей Своих, отвернулся от христиан?       — Храни душу его на небесах. — повторил я за Марией.

***

      — А помнишь, как старик учил нас плавать? — усмехнулся я, держа в своей ладони маленькую морщинистую ручку Марии. — Ты тогда едва не забила бедолагу своим платком зато, что он выбросил из лодки Лейва. Клянусь, мне показалось что ты прямо по воде к нам прибежишь.       Старуха тихо засмеялась, пряча боль за углубившимися при улыбке морщинками у глаз.       Марии было не суждено пережить зиму. Она уже несколько недель не вставала с постели, через силу ела и почти все время спала. Я понимал, что однажды она просто не откроет глаза, но мои старики были полны чудес и надежда — великое проклятие людей, не желала оставлять меня.       Так, вернувшись с охоты в один из наименее морозных дней, я не нашел Марию в хижине. Нашлась она только когда наступили сумерки, у озера.       — Не хотелось пролеживать бока. — устало улыбнулась старуха. — Захотелось воздуха. Понимаешь? — Мария посмотрела мне в глаза и, я с трудом выдавил улыбку.       Сейчас я был готов отдать многое, чтобы обнаружить её умершей во сне или даже в бою. Плевать. Только бы не видеть, как озорной огонек в глазах Марии гаснет. Казалось, будто душа её прощалась. Она увядала прямо передо мной сидя на сухой коряге по щиколотку в воде.       — Тормод, вода такая мягкая и теплая, — мечтательно улыбнулась старуха. — Подойди, сынок, присядь рядом.       Я даже не задумывался. Скинул сапоги, поднял штанины и шагнул в воду. Она действительно показалась теплой, да и окажись это не так, я бы не отступился. Замерзшие ноги стоили того, чтобы провести их с дорогим человеком.       — Ты можешь заболеть. — мягко опустившись рядом с Марией на корягу, я приобнял её за плечо.       Под новым весом дерево прогнулось, углубив наши ноги в гладь воды. Старуха взяла мою руку в дрожащие ладони и опустила голову мне на плечо.       — Помнишь первую зиму? — тихо заговорил я. — Мы тогда совсем детьми были. Вечно баловались и ни как не хотели учиться, а однажды, ушли в лес. Мы забавлялись, слыша как вы зовете нас. Прячась, мы зашли слишком далеко в глушь и наткнулись на медведицу. — Мария захихикала, пряча лицо в ладонь. — Мы забрались на деревья и просидели там две ночи.       — Я до сих пор помню, как кричал Аксен, обвиняя вас. — засмеялась она. — Мы с Мари думали, что он никогда не заговорит с вами. Кажется, он целый месяц молчал.       Я рассмеялся:       — Да уж. Ему тогда нелегко пришлось. Он все ныл, что хочет есть, а Лейв орал на него, пытался заткнуть. А потом появились вы со стариком. У него был проржавелый меч, а ты бежала с веслом. — мы захохотали. — Я и не думал, что ты способна на такое. Ты лупила зверя по заду деревяхой, кричала проклятия так, что медведь решил уйти подобру-поздорову. Даже Мари был готов бежать от тебя. — я вздохнул. — Я готовился к жуткой головомойке, порке или вроде того, но вместо этого, ты крепко обняла нас и, приведя в дом, первым делом накормила. — по плечам побежали мурашки, словно, кто-то обнял меня.       Мерзлая земля нехотя поддавалась копанию. Вместо аккуратного рыхлого бугорка, получилось каменно-ледяное надгробие. Мария умерла той же ночью. Не смотря на то, что она была глубоко и искренне верующей, я не читал молитв над её могилой. Свою веру я похоронил вместе со старухой. Иисус либо дурак, либо не к тому стремится — думал я.       После того, как забрали моих братьев, те же ублюдки возвращались каждые пару недель и мы были вынуждены скрываться в глуши. Я следовал указаниям Марии, собирая необходимые вещи, и чувствовал себя трусом. Меня не воспитывали как воина и рисковать жизнью старухи, строя из себя героя, было глупо.       Теперь я был волен делать что вздумается, заботясь лишь о своей шкуре. Мне было тошно. Мне было больно. Мне казалось, что за неделю пролитых мною слёз, я готов отправиться и в ад, и в рай, но мне было уготовано еще многое. Поэтому, скрепя сердце, на некрепких ногах я поднялся. Мне нужен был угол на этой земле.