- ILY. - FU.

***

- Ну, блять, я ваще не всираю, какого хуя ты сопли на кулак мотаешь, - Юнги возвышался над ребенком, что-то ему усиленно бормочущем, и доходчиво пытался объяснить, что абсолютно не понимает, о чем ему ведают. Очередной поток бессвязных речей прервал громкий грязный мат. Ребенок, до этого более менее успокоившийся, увлеченный процессом беседы с несведущим взрослым, по новой ударил тревогу и взвыл белугой. Мин, растерянно оглядывающийся по сторонам в поисках спасителя (существа, которому дите можно сплавить) и не замечающий ни единого живого в радиусе десяти метров, бормочет себе под нос проклятия и в беспомощности опускает глаза вниз. - Ну, ты, пиздюк, успокойся, что ли. Заебал орать, как бы. Твоих корешей мы, эт самое, потеряли небось, а к себе на хату я пиздюков не таскаю, не, - Юнги чешет тыкву, стимулируя мозговую деятельность. Та, вроде как, сопротивляется еще, но уже не так сильно. - Мамка твоя где? Очередной поток слез вконец крушит минову нервную систему. Тот берет в руки себя, клацает маленькую ладошку и не спеша, как приучился (на деле же хотел как можно быстрее), своей любимой походочкой прогуливается до ближайшего полицейского. Не участка. Ближайшего знакомого. - Ну, блять, давно не виделись, - Юнги чешет нос, шмыгает и переминается с пятки на носок. Руки пытается в карманы адидасовских спортивок засунуть, да только бесится, когда одна отказывается подчиняться. Ребенок стонет болезненно и кусает за причиненный вред и нанесенную моральную травму. Мин перебирает в голове приличные слова. - Какими судьбами ты прямо в мои вездесущие лапки, сахарок? - удивление патрулирующего сменяется неподдельной радостью. Юнги бы плюнул ему в лицо, чесслово, если полицейский за это не выписал бы ему штраф. Два раза на одни и те же грабли Мин наступать не собирался, не. - Бля, я те привел пиздюка малолетнего, тот попутал ориентиры, - он толкает охреневшего в край ребенка ближе, ногой предлагая идти к дяденьке. Мальчуган внимательно оглядывает незнакомца и, видимо, убедившись в надежности последнего (все-таки полицейская форма!), пинает подпинывающую ногу в убитом кроссовке и спешит к новоявленному спасителю. Мать Тереза лыбится во все тридцать два, гладит по каштановой макушке и приобнимает слегка. Мигает своими щелками нерадивому рыцарю в спортивках и всем своим видом показывает, что в обществе последнего уже не нуждается. Мин жмет худые угловатые плечи и сплевывает. За время, пока Чон расспрашивает потеряшку, он успевает прижать двух подростков и отжать у них мятую неполную пачку сигарет, выкурить штук семь и поприставать к стайке подвыпивших половозрелых девочек. И все это, конечно же, сходит ему с рук. Как и то, что орущая сигнализация чьей-то детки была следствием знатного подпинывания ее бампера, и виновником был кое-кто абсолютно определенный. - Ты еще не ушел баиньки, Сахарок? - ухмылка мужчины на Мина действует, как красная тряпка на быка. Правда, Юнги совсем не бык. И ноздри широко у него не могут раздуваться. И копытками своими он по земле не может проводить, и так уже подрались все. Он лишь ощетинивается, но уверен в себе и своей невъебенности на все сто один. Свэг там гопнинский и все такое. Харизма через край льется. С виду, с чонгукова, Юнги малюсенький пидор, вечно отравляющий ему его работу, но знатно поднимающий настроение и кое-что еще. Вечно пытается затащить его в тюремную койку, чтобы чуть подомогаться. А Мин, как про все узнал, так пытается не вестись на подъебы. Пока, к сожалению, безуспешно пытается. И за последнюю неделю раз тринадцать был в участке. - Ну, ты, слышь, мелкий, я, эт самое, старше, блять. И вообще, харе свои выбритые педерастические яйца ко мне подкатывать. Заебал жамкать задницу в переулке. Че, черви жить спокойно не дают? Ну, проблюйся, колесами закинься, типа, выведешь, нахуй. И ты реально кончай всю эту поебень, затрахало, как бы. Гуку посрать на то, что его сокровище решило. Оно наверняка, в его представлении, на мыслительный процесс не способно и логически не рассуждает, говорит заезженные и однотипные слова. Как старенький граммофон. Юнги, как бы, тоже старенький. Поэтому он пропускает мимо ушей. Все. Мин Юнги - гопник с восточного района Сеула, гроза всей гопнинской братии, его личное сокровище и сладкий мальчик. Уже не мальчик, конечно, но все еще сладкий. - Сахарочек, это ты кончай из себя барышню-недотрожницу строить. То сам бросаешься, то отталкиваешь на манер "между нами ничего не было, нет и быть не может". Как это понимать? Юнги, скомпрометированный, крякает и густо краснеет. Он пытался забыть тот вечер, но офицер услужливо напомнил. А вообще, он бы хотел ту штуку, память начисто стирающую, из людей в черном. - Ответить не можешь, значит, - хмыкает Чон. - Может, начнем все сначала? Вот это и называется тем самым ключевым, поворотным моментом в дорамах, которые так любит юнгиева мама. Он столбенеет, понимая, что сейчас, вообще-то, судьба его дальнейшая решается. Как-то ссыкотно сразу становится. О чем он и сообщает. - Умеешь же, - только вздыхает снисходительно Чон и возвращает внимательный взор обратно. - Ну так что? Тебе же понравилось тогда? - Один раз не пидорас, - заявляет Мин. Голос дрожит, неубедительно. - Сахарок? Ну, подумай хорошенечко. Отбрось всю эту чепуху. Оправдания только. И вот это самое мгновение. Юнги поднимает глаза и... - Фу, блять, не целуйтесь при всех, я потерялся вообще-то! - писклявый голос откуда-то снизу. Мгновение умирает в муках.