Билет до Титана, штат Сатурн

      Родители продали меня Роскосмосу, когда мне было двенадцать. Ну, как продали - к нам в школу пришли вербовщики из Звёздных Беретов и начали рассказывать, как здорово быть военным и как нуждается в нас родина, особенно сейчас, накануне новой войны.       Мы тогда жили в Гатчине, городишке в сорока километрах от Санкт-Петербурга. С деньгами было не очень - отец служил охранником на космодроме Пулково, но его зарплаты едва хватало на нашу большую семью; папа работал экскурсоводом в музее...вернее, не работал, потому что без конца сидел в декретном отпуске. Каждые два года в нашей семье появлялся новый братик и мечты о хорошей жизни - просторной квартире, поездке в отпуск на море (не такое, как наше - серое и холодное, а настоящее - с ярко-синими волнами и белыми коралловыми пляжами) отодвигались всё дальше, пока даже мне не стало ясно, что ничего этого никогда не будет.       В тот год началась новая война. На Титане обнаружили огромные месторождения стронция и сверхдержавы решили, что США, владевшие системой Сатурна последние шестьдесят три года, должны потесниться.       Служба по контракту, которую предложили мне и ещё двум моим одноклассникам, показалась моим родителям прекрасной идеей. Мои старшие братья - шестнадцатилетний Пашка и четырнадцатилетний Саня - учились в техникуме при космодроме и меня ждала та же участь : все взрослые жители Гатчины были так или иначе связаны с Пулково. Конечно, все мы мечтали уехать в Питер - подальше от вечного грохота шаттлов и вони горелого бетона. Но вырваться удавалось лишь единицам - самым наглым, умным и пробивным. Или самым везучим.       Наверное, мои родители думали, что я буду учиться в каком-нибудь престижном кадетском корпусе, типа Суворовского училища, и стану офицером. Но всё оказалось не так. Сначала нас отправили в Казахстан. Там мы мариновались целый год на каком-то богом забытом полигоне - сплошные медосмотры и тренировки с перерывами на сон и еду. Время от времени кого-то отчисляли, а оставшихся отправляли на новые медосмотры и тренировки. В конце концов из пятисот человек осталось меньше половины, а из Санкт-Петербурга - я один.       Потом нас перевели на Луну. Мы обрадовались - всё-таки настоящий космос, а не эти провонявшие дезинфекцией бараки посреди степи. Но лунная база оказалась скоплением таких же бараков, только без возможности выйти на свежий воздух. Там мы пробыли ещё полтора года.       А потом было распределение. Нас собрали в спортзале и незнакомые офицеры по очереди называли фамилии, уводя "своих". Зал постепенно пустел и в итоге нас осталось пятеро. - Ну что, Иванчук, эти твои, забирай. - Товарищ полковник... - Что "товарищ полковник"? Я тебе уже говорил - все вопросы к генштабу, - он протянул ему пачку дисков. - Мы этих птенцов выкормили, так сказать, а уж научатся они летать или нет - зависит от вас. - Так точно, - Иванчук, судя по нашивкам на груди, капитан, посмотрел на нас со вселенской тоской, потом перебрал дискеты. - Андрющенко, Комаров, Максимов, Матвеев, Шумилов. На выход.       Мы взяли рюкзаки и пошли за ним.       Перелёт до системы Сатурна занял две недели. За это время Иванчук не сказал нам ни слова, кроме того, что было необходимо. Вообще, весь экипаж и пассажиры шаттла - одни военные - очень странно к нам относились. Я постоянно ловил на себе их любопытные настороженные взгляды. В открытую нас никто не обижал - шла война и за дедовщину вполне можно было угодить под трибунал, но за равных нас не считали и вряд ли дело было в нашем возрасте. - Слушайте, пацаны, а вы кто вообще?       Их было четверо, трое солдат и сержант. Мы обедали в тесной общей столовой, до прибытия на базу оставалось два дня. - Человеки мы, - Васька Шумилов шумно высосал остатки мясного пюре из тюбика. Он был сыном священника и часто употреблял в разговоре всякие церковно-славянские словечки. - Вижу, что человеки. Скорее даже, человеческие детёныши. - Мы не детёныши, а такие же солдаты российской армии, как вы, - Саша Матвеев угрюмо нахмурился. - Будете обзываться, я доложу капитану Иванчуку. - Мальчик, тебя не учили, что ябедничать некрасиво? - Я вам не мальчик, а рядовой Матвеев. - Отстань от него, Орлов. Связался чёрт с младенцем. Вроде взрослый альфа, а ведёшь себя как бета-малолетка. - Так я о том и говорю. Они ж ещё дети. Что они здесь делают? Неужто на фронте всё так плохо, что уже бет мобилизуют? - Мы не беты, вы ошибаетесь. - Да что ты говоришь, рядовой Матвеев? Тебе сколько лет - четырнадцать, пятнадцать? Если ты уже не бета - то где твой запах? - Орлов демонстративно наклонился к каждому из нас и шумно втянул воздух. - Я лично ничего не чувствую.       Вечером мы собрались в нашем спальном отсеке. Первым заговорил Игорь Максимов, самый старший и рослый среди нас. Ему уже исполнилось шестнадцать, мне и Саше было по пятнадцать, а Ваське и Тимофею Андрющенко - четырнадцать. И ни один из нас ещё не достиг зрелости. - Слушайте, то что сказал этот Орлов, насчёт запаха - а ведь он прав. - Ты о чём? - О том. Вот смотрите : альфы достигают зрелости в тринадцать лет, омеги в четырнадцать. - Ну? - Что "ну"? Мы не пахнем. Мы все уже взрослые - по возрасту, но мы до сих пор беты. Как это? - Точно, - Тимофей нервно оглянулся на дверь. - Я тоже об этом думал. Мы все не достигли зрелости, хотя уже должны были. И из всех, кто был в Казахстане, выбрали именно таких как мы, которые не пахнут. Вы считаете, это совпадение? - Конечно, совпадение. - А вот и нет, - Тимофей снова оглянулся на дверь и заговорил громким шёпотом. - Я вам говорю, это эксперимент! - Какой ещё эксперимент? - я тоже заговорил шёпотом. - Такой! Они выводят расу суперсолдат. И в Казахстане были вовсе не медосмотры - над нами ставили опыты! И теперь мы всегда будем бетами, всю жизнь! - Ты совсем дурак? - Васька аж покраснел от возмущения. - Кто им разрешит опыты над детьми ставить? Думаешь, наши родители отдали бы нас на опыты? - Родители могли не знать. - У меня нет родителей, - Игорь виновато улыбнулся. - Они утонули во время шторма, я с дедушкой жил. А у него пенсия маленькая, денег совсем не было. Ну, ему и предложили этот контракт. Типа, для меня так будет лучше. - Нас отец бросил, когда папа заболел и алименты не платил, - Саша говорил не глядя на нас, как будто ему было стыдно. - Потом папа умер и мы с братом жили в детдоме. - А меня отчим в армию сдал, когда у них с папой свой ребёнок родился. Сказал, что не собирается у своего сына ради чужого выблядка кусок отбирать, - Тимофей заговорил ещё тише. - Нифига себе, так и сказал? А папа за тебя не заступился? - А он хитрый, при папе меня никогда не обижал. А вот когда папа не видел... - У нас в городе никакой работы, кроме космодрома, нет, - я вспомнил нашу тесную квартирку, заставленную двухэтажными кроватями и вечно беременного папу. - А ещё мы многодетные. Вот родители и решили, что для меня это хороший шанс. - И сколько вас, многодетных? - Васька оценивающе посмотрел на меня. - У моих родителей шесть детей. - У моих десять...было. Сейчас, наверное, ещё кто-нибудь родился. - Ну, а у тебя что? - Саша обернулся к Ваське. - У меня нормальная семья. Мы хорошо жили, а потом отец с патриархом разругался - критиковал его за стяжательство, - Васька явно гордился отцом. - Ну его и перевели на Ямал, в самый бедный приход. Сказали, раз ты, Шумилов, такой бессеребреник, иди в тундру, белым медведям проповедуй. Русских там мало, а местные все язычники, в церковь не ходят. - То есть, получается, никто из нас родителям не нужен, - Тимофей обвёл нас испуганным взглядом. - Вы понимаете, что от нас просто избавились? И с нами могут сделать всё, что угодно - никто не заступится. - Говори за себя, - Васька покраснел ещё сильнее. - Мои родители меня любят! - Тогда почему ты здесь, а не с ними на Земле? - Не твоё дело! - Да не орите вы! Неважно, почему мы здесь. Важно - почему мы...не развиваемся, как надо. - Это из-за гравитации, - Васька заговорил спокойнее. - Какой ещё гравитации? - Пониженной. Когда нам было тринадцать, мы где были? На Луне. А там гравитация меньше, чем на Земле, поэтому мы и взрослеем медленнее. А когда вернёмся на Землю - сразу станем альфами. - Почему ты решил, что мы все альфы? - Игорь скептически усмехнулся. - Потому. Ты когда-нибудь видел, чтобы омеги служили в армии, тем более в космических войсках? А мы служим. Значит, мы все альфы. Нас поэтому и выбрали. А все те, кого в Казахстане забраковали - будут омегами. - Ты дурак? Пол беты заранее определить невозможно. Никто не знает, кем станет, пока не достигнет зрелости. - Сам ты дурак. Это простые люди не знают. А у врачей есть специальные тесты - анализы крови и всякие УЗИ. Говорят, что с их помощью можно узнать пол ребёнка сразу после зачатия. Только родителям про это запрещено сообщать. - Почему? - Чтобы аборты не делали, если будет омега. Все же хотят сыновей-альф.       Васька обвёл нас торжествующим взглядом. Я хотел возразить, но прикусил язык. Вспомнилось, какое напряжение царило в нашей семье, когда Пашке, а потом и Сане исполнилось тринадцать. Отец так радовался и гордился, когда оказалось, что они оба альфы. А ещё у нас был самый старший брат, омега Лёня, про которого мы никогда не упоминали при отце. Он уехал на Шпицберген сразу после окончания школы, к своему жениху по переписке. Папа звонил ему по скайпу несколько раз в неделю, пока отца не было дома. Когда я уезжал в Казахстан, у Лёни уже было два ребёнка - внуки, которых папа вряд ли когда-нибудь увидит вживую. - Не сходится, - Саша покачал головой. - Мы же не кадровые военные, а контрактники. По контракту и омеги служат - врачи там, инженеры всякие. - Так мы же несовершеннолетние. Когда нам исполнится восемнадцать, нас сразу приравняют к остальным, вот увидите. И к этому времени я лично планирую стать ефрейтором.       Версия Васьки звучала логично и мы успокоились.       То, что мы сначала приняли за военную базу, оказалось госпитальной станцией "Валдай-3", одной из шести в системе Сатурна. Мы шли по коридорам, поднимались и опускались с уровня на уровень, пока не оказались в кабинете командира, полковника Варравина. Он долго смотрел наши дискеты, потирая подбородок и недовольно хмурясь. Потом нас отвели в казарму и оставили одних.       Из разговоров на шаттле мы знали, что на днях был большой бой между нашими и американцами. Нас здорово потрепали и почти выкинули за пределы системы, но тут вмешались китайцы и америкосам пришлось отступить. Та часть станции, которую мы успели увидеть, кишела ранеными. Одни прогуливались по коридорам, другие сидели в очереди у процедурных кабинетов и перевязочных. Между ними сновал медперсонал в синей униформе, кого-то везли на каталках и в криокамерах. Сильно пахло лекарствами и немытым телом. До нас никому не было дела.       В казарму - большой зал, заставленный двухэтажными койками, время от времени забегали люди, смотрели на нас без интереса и убегали по своим делам. Время тянулось невыносимо медленно, всё сильнее хотелось есть, но мы так и не решились уйти - ещё не хватало опозориться в первый же день, заблудившись в лабиринте незнакомых коридоров.       Вечером о нас наконец-то вспомнили. Молоденький медтехник, просунув голову в приоткрытую дверь, громко крикнул : - Вот они где! Чего сидите, идите ужинать.       Мы торопливо прошли за ним. Двигаться было неловко - за две недели перелёта мышцы отвыкли от гравитации, которая на станции была больше лунной, но меньше земной.       Столовая - такой же зал, как казарма, только вместо кроватей длинные столы и головиды на стенах - находилась в другом конце коридора. Наши места были у стены. Сначала на нас никто не обращал внимания - все устали за день и торопливо ели. Но постепенно всё больше взглядов перемещалось с тарелок на нашу компанию. - Смотрите-ка, новые гармошки приехали. - Чевой-то мы гармошки? - Васька перестал жевать и с вызовом уставился на парня в непонятной серой униформе. - "Ничевойто", - передразнил его медтехник, который позвал нас на ужин. - Это ваш позывной, привыкайте. - Почему именно "гармошки"? - Игорь подтёр хлебной коркой соус с тарелки - за две недели на шаттле мы соскучились по нормальной еде. - А кто же вы? На гормонах сидите - вот и... - Ты откуда знаешь? - Тоже мне, военная тайна. Вашему проекту уже лет десять; знаешь, сколько мы таких, как вы, повидали? - Каких ещё "таких"? - Васька, покраснев от возмущения, вскочил с места.       Теперь нас окружили плотным кольцом почти все, кто был в столовой. - Шумилов, а это правда, что ты попович? - Ну, правда. И что? - А чего ты в армии забыл? Вы же, вроде, все в семинарию идёте? - И кто будет за мою учёбу в семинарии платить? Ты что ли? - Жалко, что тебя не Алексеем зовут. Мы бы тебя Алёшей Поповичем звали, - раздался дружный гогот, от которого мне стало совсем не по себе. Подозрение, возникшее три дня назад на шаттле, переросло в уверенность - нам здесь совершенно не рады.       Продолжить нам не дали. От офицерского стола подошли двое - пожилой майор и второй, в такой же серой униформе, как и задиравший нас парень. - Перелыгин, болтаешь много. - Это новенькие, отче, я просто хотел... - Я вижу, что новенькие. Здравствуйте, молодые люди. - Здравия желаю, - мы встали. - Вольно, - майор окинул взглядом столовую. - Вы здесь закончили? - Так точно. - Хорошо. Тогда, может, пройдём ко мне?       Мы опять шли по коридорам, правда, не так долго, как утром. В очередной раз свернув за угол, мы вдруг оказались напротив панорамного иллюминатора - не головида, а самого настоящего окна, в которое был виден край Сатурна и кольца. Я замер от неожиданности : зрелище разноцветных полос, летящих на огромной скорости за горизонт, завораживало. Я знал, что кольца не сплошные - просто цепочки камней, вращающихся на одной орбите, но выглядело это шикарно. - Комаров, не спи.       Я вздрогнул и, оглянувшись, понял, что остался в коридоре один : все остальные успели зайти в кабинет майора. Кинув последний взгляд в иллюминатор, я быстро прошёл за ними.       Майор сел за стол, а второй, которого Перелыгин почему-то называл "отче", встал рядом. - Ну-с, молодые люди, ещё раз здравствуйте. Извините, что так скомкано вас встретили, но у нас тут небольшой аврал, так что...Я ваш командир, Завьялов Владимир Сергеевич, можете обращаться ко мне по имени-отчеству. А это отец Виссарион Булгаков, в миру наш старший бортинженер. Итак, ваши назначения...- он быстро взглянул на экран компьютера. - Андрющенко, Максимов и Матвеев : вы отправляетесь в штурмовой отряд. О, вот и Орлов, долетел наконец.       Дверь открылась, пропустив того самого Орлова с шаттла, с которым мы поцапались три дня назад. Увидев нас, он недовольно поморщился. - Здравия желаю, товарищ майор. Вызывали? - Почему так долго, Орлов? Ты что, пешком шёл? - Никак нет. Задержался по уважительной причине. - Знаю я ваши причины. Забирай новеньких. - Владимир Сергеевич, а может не надо нам их? - Надо, Гена. У вас большие потери, каждый человек на счету, а вы нос воротите. - Да они ж ещё дети. Ничего не умеют, какая от них польза? - Вот вы их всему и научите. И чтобы без фокусов; не забывайте, что этот проект курируют лично главнокомандующий и президент. Всё, идите уже. Я к вам завтра утром зайду, проверю, как вы ребят устроили.       Мы с Васькой молча смотрели вслед ушедшим однокашникам. Не то, чтобы мы особо дружили - бесконечные тренировки не оставляли времени на общение - но за последние две недели успели друг к другу привыкнуть. - Теперь вы. Комаров, ты отправляешься в госпиталь, под начало Гальперина. Кирилл Самуилович посмотрел твои тесты по профориентации и считает, что у тебя есть все данные, чтобы стать неплохим врачом. Шумилов, у тебя способности к технике, поэтому идёшь в инженерную группу. - В инженерную? Это в обоз, что ли? Да ни за что! - Васька снова покраснел. - Так, это что за истерика? - Завьялов не повысил голос, но от его тона у меня спина покрылась мурашками. - Во-первых, за неподчинение приказам знаешь что бывает? Во-вторых, что это за пренебрежение? Ты что думаешь, армия только на солдатах держится? Без правильно организованной материальной базы много не навоюешь, особенно в космосе. - Но ведь это всё равно, что в тылу сидеть, пока другие воюют! - Шумилов, не шуми, - отец Виссарион прошёлся по кабинету. - На передовую тебя всё равно пока не пустят - ты несовершеннолетний. И, чтобы ты знал, на фронте хороший оружейник или механик десяти солдат стоит. А у тебя - если характеристика не врёт - руки растут откуда надо и голова работает.       Васька притих. С минуту все молчали : мы пытались свыкнуться с новым поворотом в судьбе, Завьялов что-то искал, быстро листая файлы, отец Виссарион молча рассматривал портрет президента на стене. Молчание прервал майор. - Ну что, успокоились? Вопросы будут? - Так точно, - я откашлялся. - Почему здесь у всех форма разного цвета? - Так удобнее различать, кто из какого подразделения. У солдат - чёрная, технари - в сером, медперсонал - в синем, обслуживающий персонал - в зелёном. Ещё вопросы есть? - Да, у меня вопрос...если можно. Отец Виссарион, вот вы священник и одновременно инженер. Это как? - Очень просто. По первому образованию я инженер, работал на оборонном заводе. Но потом, уже в летах, закончил духовную семинарию. А потом началась эта война и меня призвали в армию. - А разве так можно? Духовные лица не обязаны... - "Богу богово, а кесарю - кесарево" - слышал такое выражение? Сейчас Россия нуждается в моих технических знаниях больше, чем в священнических. А молиться богу везде можно, было бы желание. Ну, и раз уж я всё равно здесь, то заодно исполняю обязанности полкового священника. Ещё вопросы будут?       Вопросов больше не было. Мы вышли в коридор, чуть не споткнувшись о свои рюкзаки, стоящие у стены - кто-то принёс их, пока мы разговаривали в кабинете. - Ну что, отче, проводишь их? - Провожу. Вячеслав, прогуляешься с нами? Зайдём к технарям, потом отведу тебя к Гальперину. Или здесь подождёшь?       Я, поколебавшись, кивнул. Очень хотелось ещё посмотреть на Сатурн, но это значило остаться одному в могильной тишине пустого коридора - наедине с невесёлыми мыслями.       На станции мы обжились быстро. Доктор Гальперин, под начало которого я попал, оказался моим земляком - из Санкт-Петербурга. Он был омегой и служил по контракту. За время службы - почти сорок лет - он успел поучаствовать во всех войнах, начиная со Второй Марсианской. Рассказывали, что на Земле у него остались муж и двое детей, но сам он никогда о своей семье не говорил, а я не спрашивал.       Моя карьера в медицине началась с должности санитара. Я ухаживал за ранеными, собирал материалы для анализов, менял постельное бельё. Ничего романтичного во всём этом не было - тяжёлая грязная работа, монотонная и скучная. Через год я стал медтехником. Сначала мне нравилось, но потом работа с аппаратурой в операционной и в лаборатории, утратив прелесть новизны, превратилась в ту же серую тягомотину. Работы было много - как раз в те годы война достигла своего апогея, раненые тянулись нескончаемым потоком : лазерные ожоги, оторванные конечности, раздробленные кости и порванные на куски внутренности, обморожения - к вечеру всё сливалось в одно сплошное горело-кровавое пятно. Я торопливо проглатывал завтрак, обед и ужин, а вечером падал как подкошенный на койку и сразу засыпал. Выходные - если они были - ничем меня не радовали. Интернет в зоне боевых действий был недоступен, а читать или смотреть фильмы быстро надоедало. Чаще всего я просто весь день сидел в столовой, тупо пялясь в головид на стене.       Подружиться с кем-нибудь мне не удалось. Насмешки, которыми меня мучили первую неделю, прекратились как только о них узнал Гальперин. Кирилл Самуилович, хоть и был омегой-гражданским, пользовался непререкаемым авторитетом на станции, спорить с ним никто не смел, по крайней мере в открытую. Меня оставили в покое, причём в полном - никто со мной не разговаривал, кроме как по делу.       Васька работал в оружейной мастерской - у него действительно оказался талант к технике. Сначала его тоже пытались обижать, но быстро отстали - бойкий на язык, самоуверенный и не признающий авторитетов Шумилов сам мог обидеть кого угодно. С ним тоже никто не дружил, поэтому мы старались держаться вместе - насколько позволяли почти не совпадающие графики.       С Сашей, Игорем и Тимофеем мы больше ни разу не виделись. Их перевели с "Валдая" на Энцелад - это всё, что мы о них знали.       Три года прошли как один день - серый, скучный и монотонный. Мне исполнилось восемнадцать, я стал совершеннолетним. Впрочем, в моём статусе это ничего не изменило. Я по-прежнему был медтехником. И я всё ещё не достиг зрелости, как и семнадцатилетний Васька. Мы росли, взрослели, мужали и внешне выглядели как все парни нашего возраста - кроме одного. Мы не пахли. Васька, немного подрастерявший свою самоуверенность, продолжал твердить, что мы альфы и я ему верил : телосложение у нас было типично "альфийское" - высокий рост, широкие плечи, волосы на груди и щетина на лице, которую приходилось сбривать через день, но...отсутствие запаха превращало нас в изгоев, уродцев, с которыми никто не хотел иметь дела.       В настоящем бою я участвовал всего один раз. "Валдай-3", как и все госпитальные станции, обладал статусом неприкосновенности. Нас не трогали даже во время самых ожесточённых боёв. Но однажды - мне тогда было двадцать лет - нас всё-таки зацепило.       Я был в это время в операционной - ассистировал Гальперину. Как потом объяснял отец Виссарион, в нас врезался обломок линкора, отлетевший рикошетом после взрыва и задевший блок солнечных панелей "Валдая". Удар был не сильным, но достаточным, чтобы станция изменила угол вращения.       Это было похоже на небольшое землетрясение. Пол подпрыгнул у меня под ногами; я успел схватиться за капсулу операционного блока и только поэтому не упал. Свет, мигнув несколько раз, погас. Тут же включились лампы аварийного освещения, завыла сирена. Лязгнули, как створки капкана, гермозатворы, отсекая операционную от остальной станции. Я замер, испуганно прислушиваясь к доносящимся из коридора звукам. Мне впервые в жизни было так страшно; я внезапно осознал, что от могильного холода космоса меня отделяют лишь тонкие - не больше четырёх метров, металло-пластиковые стены. - Комаров, не отвлекайся, - голос Гальперина прозвучал абсолютно спокойно, как будто ничего не происходило. Пискнул один из датчиков контроля жизнеобеспечения. - Кирилл Самуилович, там...- пол снова ушёл у меня из-под ног. - Нас это не касается.       Вечером в госпиталь пришёл Васька. Его бригада занималась поиском спасшихся с разлетевшегося на отсеки линкора и доставкой раненых на "Валдай". Лицо у Шумилова было серым, губы тряслись. - Там Сашка... - Какой Сашка? - я устал за день, к тому же меня тошнило - станцию всё ещё продолжало трясти, угол и скорость вращения менялись каждые двадцать минут. - Наш, Матвеев... - Где именно? - я открыл файл и быстро просмотрел фамилии поступивших сегодня раненых. На букву "М" были только какие-то Малышев, Мамаладзе и Медынцев. - В морге...- Васька привалился спиной к стене и всхлипнул.       Остаток дежурства - полтора часа - прошёл как в тумане. Васька ждал меня в коридоре, куда ему принесли из столовой обед, но он так и не поел. Я выскочил из медблока, как только пришла смена и мы побежали в морг.       За пять лет, что я проработал в госпитале, я видел такие мешки сотни раз. Я сам укладывал в них тела солдат, которым медицина ничем не смогла помочь. Обычно я не чувствовал к ним ничего, кроме равнодушия. Но сейчас я не мог заставить себя открыть шов, чтобы в последний раз увидеть...ну, может, не друга, но одного из немногих людей, которые были мне небезразличны - хоть мы и не виделись несколько лет. - А может, это не он? - Он. Я сам его из скафандра доставал.       Я наконец решился и потянул за застёжку пакета. В нос шибанула уже давно ставшая привычной вонь - горелый пластик вперемешку с горелой плотью. Лицо Саши не пострадало. Оно было абсолютно спокойным, глаза закрыты. Мы долго молча рассматривали его бледную кожу с просвечивающими на висках и шее синими жилками, длинные ресницы, растрёпанные светлые волосы. Взгляд всё время норовил скользнуть ниже - на почерневшие скрюченные руки и тошнотворное месиво, в которое превратились его живот и ноги. Я застегнул пакет, скрывая всё, что было ниже шеи - мне показалось нечестным запомнить его обезображенным. Пусть он навсегда останется красивым - словно спящий принц.       Ночью мне не спалось. Я долго ворочался с боку на бок и всё время думал о Саше. Он был первым из моих знакомых, который умер - дедушка не в счёт, я тогда был маленький и совершенно его не помнил. Не выдержав, я оделся и пошёл в госпиталь - может, там нужна моя помощь, раз я всё равно не сплю.       В госпитале было тихо. Поток раненых иссяк, операционные блоки стояли пустые, везде царил полумрак. Дежурные не обращали на меня внимания, моя помощь никому не требовалась и я пошёл к Гальперину - он почти всегда ночевал в своём кабинете.       У Гальперина было темно, только горел свет над письменным столом. Я уже хотел уйти, но тут раздался голос отца Виссариона : - Сволочи, изуродовали мальчишек. - Ну почему "изуродовали"? Это всё обратимо. - Что обратимо? Зачем вообще это делать? - Булгаков, не нервничай. Это эксперимент, науку невозможно двигать вперёд без жертв. - Каких жертв, Самуилыч, ты о чём? В чём смысл этого эксперимента? Что мы узнали за пятнадцать лет? Что, если бетам давать гормоны, их сексуальное развитие остановится? И какая от этого польза твоей науке? - Булгаков, не лезь куда не разбираешься. Задержка - заметь, задержка, а не полная остановка полового созревания - приводит к активному физическому развитию особи. Посмотри на своего Шумилова - ему всего девятнадцать, а у него физические данные как у зрелого альфы. И это в условиях пониженной гравитации. То есть на Земле можно добиться ещё лучших показателей. - Слово-то какое - "особь"...Самуилыч, ты сам себя слышишь? - Слышу, Вися, слышу. Что ты так переживаешь? Ты же видел отчёт Калугина : после прекращения приёма гормонов половое созревание возобновляется с той фазы, на которой было остановлено. Помнишь Серёжу Морозова? - Помню. И что с ним? - Ничего. Два года назад вышел из программы и уже через четыре месяца достиг зрелости. Недавно женился, кстати, скоро станет отцом. Так что зря ты переживаешь, всё у этих мальчиков будет хорошо. И науке послужат и денюшку заработают. - А как же душа? - А что душа? - Самуилыч, ты что, правда думаешь, что для них это пройдёт бесследно? Природу не обманешь, всё должно быть в своё время. И я сейчас не только о сексе говорю. Ты понимаешь, что у этих ребят украли...первую любовь, юность, весну жизни! - Ничего страшного, меньше глупостей наделают. А любовь, Вися, она от лукавого. Ничего хорошего в ней нет, в этой твоей любви.       Я слушал их разговор молча. Вспомнилась фраза Тимофея Андрющенко - над нами ставят опыты, поэтому мы не развиваемся. И то, что сказал в первый день Перелыгин - о том, что мы "гармошки", потому что сидим на гормонах. Значит, это правда. И вся станция, все об этом знают, потому что "нашей программе" уже пятнадцать лет. Я знал, что мои родители заключили контракт на десять лет, из которых восемь уже прошло. Ещё два года - и я выйду из программы и вернусь домой. Неизвестный мне Серёжа Морозов достиг зрелости через четыре месяца и, судя по тому, что он женился и будет отцом, стал альфой - потому что омеги выходят замуж и становятся папами. Васька тоже считал, что мы будущие альфы - на это указывала наша внешность. Гениталии у нас, правда, были ещё "бетовские", но я знал, что это вопрос пары месяцев - пенисы моих старших братьев стали "взрослыми" именно за такой период, чем они не уставали хвастаться, вызывая ужас папы и смех отца, который очень гордился своими сыновьями. И у меня тоже всё будет хорошо, просто надо подождать.       А вот Саша Матвеев никогда не повзрослеет. Теперь он навсегда останется бетой, ребёнком, который не видел в жизни ничего, кроме умирающего от долгой болезни отца, детского дома и тесных коридоров военной базы. Ему повезло лишь в одном - его смерть была мнгновенной, скорее всего он даже не понял, что случилось. Я вспомнил его спокойное бледное лицо - по настоящему красивое - и растрёпанные светлые волосы. На глаза навернулись слёзы. - Вячеслав? Ты что здесь делаешь? - рядом со мной стоял Булгаков; я, задумавшись, не заметил, как он подошёл. - Не могу заснуть, - я быстро вытер слёзы. - Вчера Саша погиб, мы с ним были вместе на полигоне в Казахстане. - Да, Шумилов мне сказал. Жалко парня. - Кирилл Самуилович, можно я здесь побуду? - Да, конечно. Проходи, не стой в дверях.       Я подошёл к столу, Гальперин отодвинулся и я увидел, что они с Булгаковым выпивали : рядом с большим пластиковым блюдом с закуской стояла фляга и два стакана. Доктор достал из шкафчика третий стакан и, налив в него водку, протянул мне. - Помяни друга. - Но разве можно?...- алкоголь на "Валдае" был категорически запрещён, так же как и наркотики, поэтому я в двадцать лет ещё ни разу не пробовал ни того ни другого. - В медицинских целях - почему бы и нет. Главное, не увлекаться.       Булгаков как-то странно посмотрел на Гальперина, но ничего не сказал. Я взял стакан и, сморщившись от неприятного резкого запаха, быстро сделал глоток. В горле тут же запершило, я закашлялся и попытался проглотить кусок хлеба, который мне сунули в руку.       Водка мне не понравилась и я не стал допивать. Молча сидел, прислонившись к стене и, отщипывая кусочки хлеба, слушал вполуха разговор. Наверное это алкоголь так на меня подействовал, но в голову лезли странные мысли. Я вдруг понял, что совершенно не помню вкуса земной еды. То, чем нас кормили на "Валдае", делалось из сои, овощей и мяса кур, выращенных на огромных станционных фермах. Мы почти не получали продукты с Земли, находясь на полном самообеспечении - транспортировка обходилась слишком дорого. Кое-что можно было купить в магазине на Энцеладе, где располагался большой гарнизон, но мне было жаль тратить редкие выходные на многочасовые перелёты туда и обратно. К тому же я не трогал свою зарплату - копил деньги.       Деньги...В голове царапнула какая-то смутная мысль. Гальперин сказал, что участие в проекте - это хороший шанс для нас "заработать денюшку". Не знаю, как у военных и технарей, но моя зарплата медтехника никак не подходила под определение "хорошая"; тем более, что первые два с половиной года я вообще ничего не получал. А это значит... - Кирилл Самуилович, а что вы имели в виду, когда сказали, что мы не только послужим науке, но и заработаем? - Ты что, слышал наш разговор? - Булгаков и Гальперин переглянулись. - Да. Извините, я не специально. - Ничего, не извиняйся. Видишь ли, Слава, каждому участнику проекта выплачивается вознаграждение - тридцать тысяч в месяц. Твои родители тебе не сказали? - Нет, первый раз слышу, - я попытался умножить в уме тридцать тысяч рублей на двенадцать месяцев и ещё на десять лет. Получилось... - Три с половиной миллиона??? - Да, Комаров, именно так. Ты у нас жених с приданным. - Какой из меня жених? Я же...- я смущённо замолчал. В двадцать лет у меня ещё ни разу не было секса с другим человеком, я даже ни разу не целовался. Мы часто обсуждали это с Васькой, но говорить об этом со взрослыми было неловко. - Всё у тебя будет, - Гальперин ласково улыбнулся и погладил меня по голове. - Потерпи, уже недолго осталось.       Война закончилась через год. Исход был ожидаем - у США, которые вполне могли справится с одной Россией, не было никаких шансов против Евразийского Союза*. Титан объявили свободной экономической зоной, а Энцелад, захваченный нами ещё в первый год, остался в собственности ЕАС.       Последний год моего контракта прошёл на "Валдае", превращённом из госпиталя в научную базу и общежитие для прибывающих на Титан рабочих. Я получил должность старшего медтехника; работы было мало и Гальперин готовил меня к поступлению в Военно-Медицинскую академию - мне, как ветерану боевых действий, полагалось бесплатное высшее образование и я решил остаться в медицине. Васька собирался уехать в Москву - учиться в Бауманке. Его семья вернулась с Ямала и жила в Калуге - прежний патриарх, с которым поссорился Шумилов-старший, умер два года назад, а с новым у Васькиного отца были хорошие отношения. Васька без конца болтал о своей семье, по которой очень скучал, с восторгом предвкушая встречу.       Меня немного пугало возвращение домой. Я не общался с родителями больше семи лет - с тех пор, как меня перевели с Луны на "Валдай". К тому же я совершенно отвык от гражданской жизни и не представлял, как всё будет теперь, когда я взрослый. Немного успокаивало то, что я буду жить и учиться рядом с Гальпериным. Кирилл Самуилович тоже демобилизовался и возвращался в Санкт-Петербург, где у него была своя трёхкомнатная квартира. Я уже знал, что он будет работать в госпитале ВМА.       Гормоны я перестал принимать за месяц до отлёта на Землю. Мой контракт закончился и я был абсолютно свободен. Оставалось подождать несколько месяцев - по уверениям Гальперина не больше полугода - когда я достигну зрелости и стану альфой. У меня всё будет в порядке : с заработанными за десять лет деньгами и хорошим образованием весь мир будет открыт для меня.       Я возвращаюсь домой.