Silence

      Однажды я заблудилась во дворце. Мне снился сон, будто я блуждаю по огромному и величественному дворцу. Так мне тогда казалось. Там царила бездонная темнота, только изредка из глубины мелькали искорки — маленькие, робкие, боящиеся показаться людям. Комнаты, комнаты, длинные коридоры со старыми сводами и кое-где обвалившейся штукатуркой, потертые стены, слезшая с них краска, приобретая ужасный грязно-болотный цвет, отталкивала от себя, словно говоря этим: «Я затащу тебя в свои тиски…». Гулкий пол, оплывшие редкие свечи в потрескавшихся канделябрах, драные портьеры, некогда закрывающие высокие готические окна, каменная винтовая лестница и комнаты, комнаты, комнаты… Разбросанный повсюду сервиз, изъеденный временем и кислотой, обрывки писем, обугленные угли, валяющиеся вокруг старого большого камина, битая фарфоровая посуда, сохранившая еле узнаваемый синий рисунок. Расколотый бюст Маргарет Тэтчер и дорогие кулоны, не потерявшие свой блеск. Казалось, что их бросили перед самым моим приходом, а остальное подверглось странному и слепому разгрому много десятилетий назад. Изрезанные полотна, изломанные рамы, кое-где выбитые стекла, через которые врывался со свистом пронизывающий до костей ветер, пух и перья от рваных подушек, валяющихся тут же и комнаты, комнаты, комнаты… Книги, как ковер, застилали пол, неизвестные латинские названия на них, и сухие листья, занесенные морозным ветром. Внезапный хруст деревянных досок и мимолетная тень с левой руки. Я обернулась и медленно пошла от настежь открытого окна к двери, мимо которой пронеслась таинственная тень. Осторожно выглянула налево и, в конце коридора тень шмыгнула направо, чуть завидев меня. Я пошла, мои шаги эхом отдавались в стенах коридора. Я не заметила, как мои размеренные шаги превратились в быстрые, а быстрые шаги в беспокойный бег. Коридор становился все уже, деревянные подпорки грубо торчали из стен. Сложно сказать для чего они были нужны, но время исказило их, выворотило и потрепало. Они были все в трещинах, необтесанные и страшные торчали из стен и в некоторых местах сошли со своих позиций. Потолок опускался все ниже, стены все приближались, а пол неприятно холодил кожу. Я нагнулась довольно низко, чтобы не задеть подпорки, и пошла дальше, завлекаемая неведомой тенью. Противный запах стал резко бить в нос, мерзко и гадко слезились глаза. Я сморщилась, но продолжала идти.       Я очутилась у каменной винтовой лестницы, ведущей вниз в, похоже, еще большую темноту, чем была в мрачных комнатах. Внезапно искорки стали моргать чаще, и я увидела летящую вниз тень, а точнее ее длинный темный хвост. Я метнулась по лестнице. Страх окутал мое тело, но он казался слишком маленьким по сравнению с любопытством, толкающим меня вперед. Спуск был крайне долгим, словно вечность прошла за то время, за которое я спускалась. Каменные ледяные плиты плохо сочетались с моими босыми ногами, да и холод, гуляющий по замку, пробирал до костей. Только сейчас я обратила внимание на то, во что я была одета. Это были засаленные лохмотья, когда-то бывшие легким белым платьем, и широкие шорты, то и дело сползавшие вниз. Эти лохмотья колыхались при каждом дуновении ветра, заставляя кожу покрываться мурашками. Протертые, дырявые и легкие — они держались слабенько и вяло на хрупком теле. В некоторых местах кожа посинела от холода, а нос уже был красным. Я шмыгала им и потирала руки, не находя другого выхода согреться.       От лестницы, пройдя несколько шагов, я оказалась в хорошо освещенном зале. Окна были занавешены такими же подранными портьерами, скрывающими темноту черной ночи. Зал был невероятно больших размеров. Скорее, это был бальный зал, где проводились танцевальные вечера королевской семьи. Королевской потому, что на стенах висели огромные портреты королевской семьи в стиле ренессанс. Королева, ее муж — король и их маленький мальчик — принц. К блестящему паркету вели две мощеные лестницы, покрытые красным древним ковром, истоптанным изящными ножками грациозных дам и вежливых кавалеров в накрахмаленных костюмах. Мощные мраморные перила, резные балюстрады, роскошные гобелены на стенах. По середине начищенного паркета стояла тень и, как только я взглянула на нее, она растворилась в воздухе. Ее лицо мне показалось сердитым и грозным. Она гневно на меня смотрела, прежде чем исчезнуть. В один момент свечи по периметру стали гаснуть одна за другой, впуская мглу в зал, словно покидая беспокойную душу живого существа. Мрак поглотил помещение, проглатывая все живое, забирая все, что было в пустом и гулком зале страшного, старого, со спертым воздухом замка. Сплошная темнота заполнила каждый уголок этого проклятого Богом места. откуда-то сзади слышался скрип и скрежет — методично и плавно раздаваясь глухим звуком. Ветер задувал через разбитое окно, уходившее в пол и едва-едва колыхавшее тяжелую портьеру. Я будто оказалась в глубокой яме без пола и потолка, но с висевшими в воздухе странным образом окнами. Стрекот цикад в ночи и ночной сумрак. Черный поглощает и умирает вместе с тобой.       Вдруг, несколько свечей загорелись на тяжелой золотой люстре, висящей под потолком так, что освещалось небольшое пространство прямо под ней бледным слабеньким светом, походящим на на немощный стон умирающего от жары путника. Я вздрогнула и перед моими глазами оказалась девочка с босыми ногами, в маленьком простеньком бледно-розовом платье. Волосы ее колыхались под слабым дуновением холодного ветра. Не знаю как, но ноги сами стали нести меня вниз по лестнице — я медленно стала спускаться по широкой лестнице, все ближе и ближе подбираясь к блестящему паркету; не отрывая глаз от девчонки, я плыла к ней, словно в медленном танце. Девочка была скупа на эмоции. Маленький вздернутый носик ее дергался изредка, как у крольчонка, губы застыли в немилой презренной улыбке. «Кто ты?» — испуганно спросила я. Ответом мне было минутное молчание, а затем страшная улыбка ее неестественно белых зубов и ядовитая колкая фраза: «Мы — слухи!»       В тот же момент я услышала голос за своей спиной. Я в испуге обернулась и увидела эту девочку позади себя. Снова я повернулась к тому месте, где она только что стояла, но ее уже там не было. Я не могла представить какое у меня тогда было выражение лица. Скорее всего это была смесь нарастающего трусливого страха и губительного любопытства. Я снова развернулась на 180 градусов. Девчонка взглянула на меня исподлобья и нахально улыбнулась, а потом я услышала коверные и едкие слова: — Я разрушу твою жизнь!       Рядом появилась еще одна такая же девочка, потом еще и еще… Их становилось все больше, а говорили они по очереди, скорее всего для того, чтобы их слова въелись мне в душу. — Ты до сих пор думаешь, что можешь спасти себя? Смешно! Очень смешно! — Ты не имеешь права быть счастливой… — Тебя забавляют чужие страдания? — Ты знаешь, что общего между тобой и темнотой? — Ты исчезнешь, закутавшись в темноту, и никто тебя не вспомнит!       Они скалили свои зубы, смеялись мне в лицо. Зачем? — Ты все время притворяешься счастливой, а на самом деле, ты просто — пустышка! — Ты докучливый гость в этом мире! — Тебе не место здесь! — Всегда добро побеждает зло, а ты — отрицательный герой!       Слова наслаивались один за другим, превращаясь в ужасную кашу в голове. Я видела эти надменные лица, сухие потрескавшиеся губы этих детей, мертвенно-бледную кожу, наглые смеющиеся глаза. Невыносимо было слушать их. Я начала понимать, что может быть они правы. Может я достойна только такой ничтожной жизни, может я маленькая блошка, которую следует раздавить и забыть, как скучный сценарий. — Выкинь в помойку свои чувства, моль ночная! — Лучше будет, если ты исчезнешь…       Эхом отдалось это слово «исчезнешь», било в виски, било по сердцу. Свечи снова погасли и наступила гнетущая тишина. Тут же мои ноги подкосились и я почувствовала, как падаю вниз с ужасающей скоростью. — И на этом все? — обеспокоенно спросила Лей. — Да… — сокрушенно ответила Муза, облокотившись на подлокотник дивана. Две недели прошло с тех самых пор, когда Набу заходил забрать книгу по истории магии.       Лей глубоко вздохнула, отворачиваясь и смотря на стену справа от себя. — Боже, Муза! Как такие мысли пришли в твою голову? Ну что ты вообще такое говоришь? Тебе приснился кошмар, а ты уже думаешь, что никому не нужна, и слушаешь каких-то нелепых девок! Совсем спятила? — Лей гневно посмотрела на Музу, сдвинув брови.       Муза ничего не ответила, только грустно и безучастно посмотрела в окно. Мысли в ее голове путались, бегали, как ужаленные и никак не могли осесть на место, никак не могли собраться в кучу. Она пыталась сосредоточиться, отвлечься от ненужного, но у нее не выходило это и, в конце концов, Муза перестала бороться со своими мыслями, предоставляя им свободно и без препятствий плыть по течению. Она вздохнула и встала, пожелая уединиться в своей комнате, ссылаясь на головную боль. Лей проводила ее взглядом полным тоски и робкой печали, потом долго еще смотрела на закрывшуюся дверь, вслушиваясь в давно стихшие шорохи, и вздохнула тоскливо, закрыв глаза рукой.       Муза лежала на кровати, подогнув под себя колени и смотря в одну точку в стене напротив. Он почти не моргала, и только изредка испускала тяжелый вздох, похожий на сокрушенную молитву невидимому изваянию. Она перевернулась на спину, потом снова на бок, потом снова на спину. Она уставилась в потолок, где в беспорядке были рассыпаны золотые звезды, и ткнула в одну из них пальцем, зажмурив при этом правый глаз. «Странные люди…» — подумала она. «Говорят, что нет ничего волшебного в неживых предметах, а сами даже не сумели поднять глаза к небу. Пропащие люди, пропащие…». Муза перевернулась на другой бок и свернулась клубком, уткнувшись лицом в колени. «Надо терпеть… Надо вытерпеть и будет легче! Я знаю это… Я точно знаю!» — проговорила она шепотом, зарываясь еще глубже носом в колени.