Завтра

Каждый новый день — это совершенно отдельно прожитая жизнь. Она не похожа на все предыдущие. Её невозможно повторить. Ты нетерпеливо ждёшь это «завтра» с неведением и энтузиазмом. Ты заново проживаешь каждый день, и получаешь от него что-то новое. День девятнадцатый. Девятнадцатый! Чтобы убедиться в точности, пересчитываю клеточки на календаре. С ужасом думать о том, сколько времени я уже провёл в этом месте. Они, конечно, достаточно промыли мне мозги, теперь я и сам это понимаю, но неприязнь к Капитолию, как осадок, всё ещё пребывает в душе. Я ненавижу столицу Панема. Ненавижу всё, что связано с ней. Я ненавижу самого себя. Вновь отгораживаюсь от своих каждодневных ненужных мыслей и возвращаюсь к календарю, который висит на стене при входе. Обычно подъём в нашем лечебном корпусе (как я его всегда называю) наступает не раньше восьми часов, но я настойчиво просыпаюсь не позже шести. Каждый новый день начинается одинаково. Я избавляюсь ото сна, принимаю душ, переодеваюсь, отмечаю в календаре очередной день, проведённый здесь, и обычно ухожу на крышу — место, где с точностью могу быть уверен, что никого не встречу. Но сейчас стрелка настенных часов плавно и раздражительно бесшумно двигается к восьмёрке, поэтому о походе на крышу можно забыть. Тяжело вздохнув, я натягиваю на себя обычную белую футболку и, как всегда, напустив на лицо совершенно беспристрастный вид, выхожу из комнаты. На двенадцатом (самом последнем этаже) редко можно встретить много народу. Я сам выбрал себе комнату подальше: вечные надзоры очень сильно докучали. Я напрасно думал, что таким образом смогу отгородиться от этой вечной суеты. А в итоге даже когда нахожусь в полном одиночестве, мне всё равно кажется, словно кто-то непрерывно следит за мной. Тем не менее, чем ближе я подхожу к главной лестнице, тем больше знакомых лиц вижу. По привычке апатично киваю каждому встречному, которого я хотя бы раз видел до этого, и прохожу дальше. Играть беспристрастие гораздо легче, чем изображать из себя совершенно здорового человека. Я давно решил это для себя. Пусть все думают, что я спокойно преодолеваю все стадии лечения, и держат меня тут сколько угодно. Мне всё равно больше некуда возвращаться. Мысль о том, что вся моя семья теперь мертва, в очередной раз даёт о себе знать сильной болью в душе. Я честно стараюсь привыкнуть и смириться. Боль — это единственное разнообразие в моих однообразных, серых чувствах. Отчасти я тоже умер: внутри меня — зияющая пустота. Словно кто-то долгое время тщательно пытался избавить меня ото всех эмоций, что накопились за прожитые восемнадцать лет, но внезапно остановился, оставив после себя лишь какие-то невнятные обрывки. И сколько бы я не пытался зацепиться хотя бы за один из них — всё без толку. Поэтому я и решил не сопротивляться. Вдруг эти бессмысленные процедуры врачей помогут мне окончательно забыть всё прошлое? До конца стереть эти обрывки эмоций, кажущихся мне чужими? Я столько раз пытался убедить в этом врачей, но они словно не слышали. Все эти люди в белых халатах напрасно пытаются восстановить прежнего меня. Поэтому я и решил смириться. Уверен, станет лучше, если я не начну вновь сопротивляться, а просто буду строить из себя идущего на поправку податливого пациента. Рано или поздно, врачам придётся меня отпустить, и тогда я уже сам смогу начать жизнь. Свою новую жизнь. — Пит, — я вздрагиваю, заслышав своё имя. Ошарашенно натыкаюсь на пронзительный взгляд моей недавно обретённой подруги. — Я сказала привет, — вздыхает Энни. Девушка уже привыкла к моим частым раздумьям. Я виновато ей улыбаюсь и тоже киваю в знак приветствия. — Как спалось? — как ни в чём не бывало, интересуется она. Я невесело усмехаюсь и просто качаю головой: никак мне не спалось. В прямом смысле. Недавно Энни узнала, что беременна, и новость о том, что у девушки скоро появится такой нужный и родной человек, значительно приободрила её. Как только Энни попала в это место, она наотрез отказывалась не то чтобы говорить с врачами, но и принимать от них помощь. Она не выходила из комнаты, ничего не ела, не произносила ни слова. Теперь передо мной словно другая девушка: Энни расцветает на глазах. Она вновь нашла ради кого жить. — Как думаешь, долго нас ещё будут здесь держать? — спрашивает девушка. В её голосе я улавливаю недовольные нотки. Конечно, теперь Энни хочет вернуться к себе домой, в Четвёртый. Наверняка, она тоже отсчитывает дни пребывания в Капитолии. Но вот только у девушки есть цель — вновь отправиться в свой родной дистрикт, а у меня — нет. Я безразлично пожимаю плечами и делаю вид, будто с интересом разглядываю что-то у себя под ногами. В последнее время я не очень-то люблю раскидываться словами (если только при докторах). Энни и без того всё прекрасно понимает, и при ней я могу не притворяться. Как всегда мы завтракаем в отдельном корпусе, заняв самый дальний столик, за которым уже сидят Бити с Джоанной. Будь моя воля, сидел бы один, или вообще не спускался со своего этажа, но эта придуманная «игра в послушного больного» ещё не закончена и не позволяет мне этого сделать. Как и каждый день, после завтрака мы принимаем разные антибиотики, транквилизаторы (в последних я не нуждаюсь, спасибо доктору Аврелию). Никогда не понимал и не понимаю их смысла и действия. Как-то раз я попробовал принять обычную с виду белую овальную таблетку. Всё, что получил по итогу: несколько часов и без того притупленных эмоций и последующую головную боль. С тех пор употребление каждодневной дозы антибиотиков для себя я посчитал закрытым. Краем глаза наблюдая за тем, как Энни торопливо принимает эти самые таблетки, словно ждала очередного приёма весь день. Сам же действую по давно разработанной схеме, которую я повторяю изо дня в день. Быстро закинув себе под язык сразу две таблетки, я делаю совсем мелкий глоток воды и спешу к выходу, а точнее к ближайшему мусорному контейнеру… Дальше, как и всегда, у меня намечен приём у доктора Аврелия. Быстро поднимаюсь на пару этажей выше и без труда нахожу нужную дверь, ведущую в кабинет. Тянусь к металлической ручке и, прежде чем зайти внутрь, не забываю напустить привычное бесстрастное выражение на лице. — Здравствуй, Пит, — доктор, как всегда, приветствует меня дружелюбно и спокойно. Через силу подавляю в себе подступившую дрожь, которая всегда возникает, стоит мне зайти в этот кабинет, и неуверенно прохожу дальше. — Доброе утро, — голос охрип от долгого молчания, но я надеюсь, что это звучит не так заметно. Аврелию уже не нужно самому приглашать меня присесть в кресло, стоящее рядом с его рабочим столом. Я сам это делаю. — Как ты себя чувствуешь? — Я по привычке собираюсь пожать плечами, но вовремя себя одёргиваю, и отвечаю: «Хорошо». Благо, доктор в это время заполняет какие-то бумаги, и не видит моего смутившегося выражения лица. — Это хорошо, — вздыхает Аврелий, наконец, отрываясь от письма. Он с предельным спокойствием выравнивает стопку бумаг и откладывает её в сторону. Дальше разговор идёт своим чередом. Всё как всегда, одно и то же… Мне кажется, со временем, я даже смогу выучить диалог наизусть. Да и в принципе не составит труда описать весь мой день в мельчайших подробностях. Он будет чистой копией предыдущего и пред-предыдущего… Как всегда наша беседа заканчивается на условии о том, что я зайду завтра в то же время. На выходе устало, но как можно вежливее, улыбаюсь доктору и прощаюсь с ним. Последнее, что я замечаю, бесшумно прикрывая за собой дверь, как Аврелий вновь поспешно кладёт перед собой стопку бумаг и начинает что-то быстро писать.