Завтра

«Любовь всегда одна, ни выстрела, ни вздоха, Любовь – это когда хорошим людям плохо».© И так проходит пару дней. Странно, но спустя этот явно небольшой период времени затея с книгой уже не кажется мне такой рискованной. Большую часть времени мы проводим на первом этаже, в гостиной, окружённые несчитанным количеством альбомов. Оказывается, идея с книгой памяти, как называет её Китнисс, пришла к девушке ещё давно. Это я понимаю в первый же день, увидев все нужные материалы для её осуществления, привезённые заказом из Капитолия. Помимо работы с альбомами, на днях мы переклеили обои в моей комнате. Я был категорически против, утверждая, что рано или поздно всё равно не удержусь, ведь раньше именно это помогло мне предотвратить приступ. Но теперь настала очередь Китнисс утверждать, что у нас существует лишь «завтра», а от всякого «раньше» следует избавляться, как и от прежних привычек. От Хеймитча не утаилось, что мы много времени проводим вместе, но он ничего не говорит; не возражает. А лишь бросает задумчивый взгляд, когда видит, как каждый из нас занимается определённым делом. Я, как можно аккуратнее, вырезаю нужные фотографии из старых альбомов и приклеиваю их уже в новый. Китнисс делает записи внизу. - Это ты?- искренне удивляюсь и улыбаюсь, глядя на очередное постаревшее фото. Девочка на нём выглядит как совершенно обычный ребёнок. Без забот, без горя и голода, одетая в хорошую одежду. Длинные тёмные волосы заплетены в две косы, на лице счастливая улыбка. Тогда в семье Эвердин не было Прим, но зато был жив отец. - Да,- отвечает чистая противоположность той девочки на фото. Жизнь Китнисс можно полноправно разделить на две части: до и после Игр. Начиная с того самого момента, когда умер её отец. Когда со всем былым счастьем можно было распрощаться. И я не знаю, какую из этих частей можно считать лучшей. Китнисс поспешно забирает из моих рук фотографию и сама приклеивает её. Я не возражаю, а для себя лишь отмечаю, что ворошить прошлое впредь буду только мысленно. В такие дни я всегда узнаю для себя что-то новое. Как ни странно, но Китнисс тоже не является исключением. В ходе почти страничного письма под, еще не приклеенным фото, девушка внезапно откидывается на спинку дивана. - Можно тебя кое о чём попросить?- спрашивает она. Я, не задумываясь, киваю, потому что уже знаю – Китнисс вновь попросит вырезать какое-нибудь фото, или принести книгу из комнаты Прим, так как сама она наотрез отказывается в неё заходить. А мне и не трудно. Девушка кидает на меня виноватый взгляд, и мимоходом постукивает концом ручки по пустому месту в книге, предназначенному под очередное фото. - Где?- с готовностью спрашиваю я, поднимаясь с места. Китнисс смотрит прямо на меня. В серых глазах нет ни доброты, ни злобы. Я вообще не могу понять, что сейчас чувствует девушка! Как будто ждёт чего-то от меня, не давая никаких подсказок на выполнение. Не успеваю даже спросить, чем я должен помочь, как в голове сам по себе всплывает тот самый незаконченный портрет Китнисс. Осознание приходит как раз в тот момент, когда девушка начинает говорить. - В этих альбомах,- она кивает в сторону стопок постаревших книг разных размеров и расцветок.- Есть не все фотографии. Я часто бывала в лесу, но помню его только мысленно. Да и что уж там, какие-то фото мы уже никогда не получим. Китнисс судорожно вздыхает, не переставая нервно теребить ручку. - Вот я и подумала, что если ты… - Я… больше не могу рисовать, Китнисс,- отвечаю, не в силах больше выдерживать. Девушка больше не смотрит на меня, а ручка выпадет из руки, прежде чем она успевает это осознать. - Не можешь?- тихо переспрашивает Китнисс. Я коротко киваю, присаживаясь на край подлокотника, раз уж теперь идти никуда не требуется. Больше девушка ничего не отвечает. Её губы превращаются в тонкую полосу, глаза ошарашенно и недоверчиво скользят взглядом по написанной странице, словно выискивая подвох не в моих словах, а в книге. «Ну! Скажи, что они лишили тебя даже этого! Посмотри, каково ей сейчас!» - Поверить не могу,- рассеянно отвечает Китнисс. Она то и дело качает головой, словно желает отгородиться от плохих мыслей. Догадывается и винит в случившемся лишь себя. «А кого же ещё?» - Думаю, со временем это пройдёт.- Я стараюсь её успокоить, хотя сам далеко не до конца уверен в сказанном. Китнисс горько усмехается. «Успокоить её решил? Ну-ну, флаг тебе в руки!» Но мне это и не требовалось, как оказывается. Так же внезапно горькая обречённость рассеивается, и уголки губ девушки подрагивают в предвкушающей полуулыбке. Она снова поворачивается ко мне, теперь уже в пол оборота. Всё в её движениях, в выражении лица так и излучает непоколебимой уверенностью. Она прищуривает глаза и чуть наклоняет голову. - Ты когда-нибудь бывал в лесу? *** Дурная это затея. Лес. Конечно, я никогда в нём не был! За исключением пребывания на арене в семьдесят четвёртых Голодных Играх. Да и вряд ли это можно назвать настоящим лесом. В который раз откладываю затупленный карандаш, отрываю небольшой кусок скотча и приклеиваю очередной лист с иллюстрацией из кошмара на стену. Когда приходит ещё один, я снимаю прежние и, нарисовав, клею новые. В итоге, бумаги на это нелёгкое дело уходит немало. Но доктору Аврелию не трудно присылать мне её стопками почти каждую неделю. Пусть думает, что это для книги. Да и чего уж там таить, я не хочу вновь расстраивать Китнисс. Отхожу к двери и любуюсь своей работой. Бело-серые, нарисованные карандашом, изображения сливаются всего лишь в один приступ, а это слишком мало. Единственная картина, которую я не могу повесить – это портрет. Её портрет. А всё потому, что так и не осмеливаюсь его закончить. Тяжело вздыхаю, в последний раз за сегодня глядя на эту неординарную «галерею» и, выхожу из комнаты, прихватив куртку со спинки стула. Китнисс будет ждать меня аж в бывшем шлаке, неподалёку от её разрушенного дома. Брешь в заборе встречается почти каждые пару метров, а про ток вообще можно забыть. Но привычки есть привычки. От них, оказывается, не так-то легко избавляться. Поэтому когда мы встречаемся в назначенном месте, я не задаю девушке лишних вопросов, а просто жду указаний. Здесь мне придётся рассчитывать либо на неё, либо на удачу, которая, как известно, не всегда была на моей стороне. Китнисс ненадолго замирает, словно прислушиваясь к чему-то, а потом уверенно двигается в сторону забора. Просто раздвинув в стороны два куска сетчатого забора в месте очередной бреши. Она придерживает своеобразный проход для меня, и мы вместе оказываемся за пределами Дистрикта. На огромном безымянном лесном участке после двенадцатого. Китнисс боязливо, но целенаправленно идёт через заснеженную поляну прямо к лесу. Я следую за ней. Если в городе было спокойно, то здесь царит просто невероятная тишина. Кроме редкого пения птиц и размеренного хруста снега под ногами не слышно ни единого звука. Кажется, чем дольше мы идём по нескончаемой белоснежной поляне без единого следа, тем дальше от нас становится лесная чаща. Я боюсь заходить в сам лес, ведь уже сейчас от этих удивительных просторов начинает кружиться голова. После долгого пребывания взаперти, Китнисс явно чувствует себя в своей тарелке. Её глаза с удивлением и притуплённым воодушевлением озираются по сторонам. Она хочет поскорее скрыться в лесной степи, при этом всё время, останавливая себя, словно только там сможет найти себе покой. Здесь абсолютно всё выглядит по-другому! Совершенно неизведанное и при этом такое обычное, словно так и должно быть. Всего пару шагов и эта сказка окутывает нас целиком; куполом верхушек деревьев смыкается над головой. А сквозь эту паутину ветвей пробиваются тусклые лучи зимнего солнца, преображаясь на блестящем снегу. Если лес и пострадал за время войны, то сейчас всё это, как и раньше, тщательно скрыто от людских глаз; укутано в нетронутое белое покрывало. Но на белоснежном ковре нет ни единого следа. Люди до сих пор не осмеливаются заходить в лес. Боятся избавляться от давних рамок и привычек. Снова. Всё это скрывали от нас. Недоговаривали. Лгали. На лице у Китнисс улыбка. Она, наконец, получила то, чего хотела. И я готов поклясться, что могу отчётливо видеть, как девушка преображается на глазах. Бледная кожа приобретает естественный цвет, настоящая улыбка, блеск в глазах. Я всё своё детство проводил, помогая отцу, играя с братьями, тайно пряча незаконченные детские рисунки под матрас кровати, ненароком боясь быть застуканным рассерженной матерью. Это я считал своим домом. Тем местом, где мне было привычно. Китнисс же – чистая противоположность. Девушка без рамок и границ. Жестоко наказуемое пребывание в лесу – вот где была она. Вот чему её научил отец, тем самым сделав дочь не только главой семьи после своей смерти, но и совершенно необычной, непохожей на других девушкой. И она всегда была такой, а я только сейчас по-настоящему замечаю это. Китнисс больше не старается замедлить шаг. Быстро и изящно она огибает каждое дерево, скрываясь впереди, при этом изредка хватаясь за ствол одной рукой и оборачиваясь назад, чтобы убедиться иду ли я следом. Но я не всегда могу поспевать за ней. Просто стараюсь мысленно запомнить каждую деталь, чтобы потом по памяти постараться перенести всё в точности на холст, не упуская ни одной мелочи. Ведь кто знает, смогу ли я увидеть такую красоту вокруг себя когда-нибудь ещё? Карабкаясь по холмам и обходя несчитанное количество деревьев, мы направляемся к скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз голым кустарником ежевичника. Сквозь ветви уже начинает пробиваться дневной свет. Китнисс снова исчезает где-то впереди. Размеренный скрип снега затихает, отчего я хмурюсь и прибавляю шаг. Она стоит всего в паре шагов от скалистого обрыва, у подножья которого лежит вид на заснеженную долину. Ветер подхватывает и уносит тихое пение птиц, с которым сплетается и не громкий голос Китнисс. Она поёт. Поёт. Глаза застилает почти мимолётная картинка, при этом в уме отчётливо запечатляется почти каждая её деталь. Там маленькая девочка, чистая копия той, с фото, с такой же улыбкой на лице стоит перед множеством ребят, громким и невероятно красивым голосом напевая такую же песню. Китнисс хмуро вглядывается вдаль, то ли не чувствуя, то ли делая вид, что просто-напросто не замечает как ошарашенно и пристально я смотрю на неё. И без того тихо щебечущие птицы окончательно замолкают, чтобы также расслышать еле уловимое, но невероятно красивое пение девушки. Но Китнисс затихает так же неожиданно, как и начинает петь. Она пару раз моргает в растерянности, упорно цепляясь взглядом за верхушки дальних деревьев. - Идём,- бросает она, разворачиваясь на месте и поспешно скрываясь за деревьями. *** Она показывает мне самые красивые места в лесу. Сосновую поляну, большое заледеневшее по зиме озеро… Китнисс говорит, что никто кроме её умершего отца больше не знает об этом месте и отчего-то мне становится приятно. Я являюсь тем самым первым человеком, которому девушка осмеливается рассказать о нём. И проходит немало времени, прежде чем мы решаем идти в обратный путь. Небо постепенно окрашивается в нежно-оранжевый цвет, отчего общая картинка вокруг становится ещё необыкновенней. Дорогу, как мог, я запомнил, и теперь Китнисс, не боясь, идёт рядом. Рассказывает истории из прошлого, а я с интересом запоминаю каждую из них. Осторожно, в отличие от меня, она заранее переступает каждый выступающий из земли корень дерева, при этом скрытый снегом, словно знает их расположение наизусть. Они и в её пристрастии к лесу находили что-то плохое. Как и во всём. Они внушали это мне. Зверь. Монстр. Переродок, большую часть времени проводящий вдали от людей – в запретной чаще. Голос Китнисс постепенно затихает, и на первый план выходят мои воспоминания. Их мнение о ней, которое так тщательно пытались присудить и мне. Ведь унылые тени липкими щупальцами уже проникают в мой разум. - Думаешь, у тебя ещё получится спасти эту? Встретиться с ней?- с наигранной досадой в голосе спрашивает Он. Я молчу, до крови закусив губу, готовясь к самому худшему исходу этого разговора. Он презрительно усмехается и взмахивает рукой, словно забывает сказать самое главное. - Ну, конечно! Наверное, она должна вернуться за тобой! Ну, тогда с этого момента можешь считать её неблагодарной тварью, которой она и является, в принципе. Он перестаёт мерить каморку шагами. Останавливается прямо напротив меня, убирает руки за спину и подаётся чуть вперёд, чтобы вынести ещё один вердикт… «Не смей слушать!» Я пытаюсь ответить, но горло намертво сковывает. Перед глазами снова встаёт лес. Только деревьев уже встречается значительно меньше. Мы постепенно достигаем Луговины. Китнисс почти беспечно идёт чуть впереди. Её губы то смыкаются, то размыкаются в разговоре, но вместо голоса я слышу только мысленный крик. «Не слушай их!» - И тогда она говорит мне: «Китнисс, это было всего-то неделю назад!» И знаешь что? Девушка оборачивается ко мне. Полуулыбка на её лице исчезает, сменяясь удивлением и беспомощностью. - Твои глаза,- тихо говорит она и оторопело замирает на месте. Мы так и останавливаемся всего в каком-то шаге друг напротив друга. Я – потому что боюсь сделать лишнее движение во вред. Китнисс – потому что боится меня. Даже она понимает – мною снова завладевает приступ. Тогда какого чёрта она не уходит? Не сдерживает заранее данное обещание? Я с силой сжимаю руки в кулаки, тщательно сдерживая всю злость при себе. Наивная, слепо верит, что нахлынувшие лживые воспоминания исчезнут сами. Да мне будет гораздо легче, если она уйдёт сейчас! - Только не сердись,- охрипшим от волнения голосом, говорит она. Я презрительно хмурюсь и вздрагиваю, когда мысли сотрясает иступлённый крик. «Нет!» Тело пробивает крупная дрожь, а сердце проваливается в пятки, потом снова взлетает наверх и начинает отчаянно колотиться, когда я чувствую совершенно неожиданное и нежное прикосновение её губ к своим губам. Я оторопеваю, на какое-то время, воображая себе, что это сон. Ведь вокруг всё та же бескрайняя заснеженная поляна и Китнисс, настоящая моя Китнисс, так рядом, что это уже не кажется кошмаром. Снежинки в её темных волосах блестят и переливаются в алых лучах закатного солнца. С опаской, словно боясь нарушить очередную зыбкую, но такую ценную картинку разума, провожу по ним рукой; бережно убираю длинные тёмные локоны за спину, как обычно делает сама Китнисс. Чувствую мягкое притяжение там, где соприкасаются наши тела. Но я слишком долго ждал этого, чтобы сейчас торопиться. Смакуя каждой секундой, боюсь даже подумать, что ждёт нас через каких-то пару минут. Взгляд внезапно затуманивается, и я готов бы сослать это на нечеловеческое биение сердца и тяжёлое дыхание, но голос в голове смолкает. Как будто его и не было никогда. Вообще ничего не было! Я вижу только её, как заворожённый. Китнисс говорит, Китнисс охотится, Китнисс поёт, Китнисс улыбается, Китнисс смотрит на меня... Испуганно и глубоко хватаю ртом воздух, резко отшатываясь на шаг назад, совершенно не ощущая, что происходит вокруг. Пытаюсь завести мысленный разговор, сосредоточиться на голосе внутри, даже вызвать приступ, но ничего не получается. Я должен радоваться, наверное, но вместо этого я чувствую только свободную чистую пустоту, совершенно непривычную для меня. Как будто душу покинуло что-то привычное, пусть и совершенно ужасное. Не понимаю, где нахожусь, не осознаю, о чём думаю. И перед тем, как окончательно провалиться в бездну понимаю – я снова становлюсь собой, вновь побеждая теперь уже собственное прошлое.