А бабочка живёт всего лишь день. Но счастье длится дольше.

Как хорошо в деревне летом! Картошку можно бесплатно окучивать. Пропалывать разрешено все, что душа пожелает. В конце концов, дров всегда можно всласть порубить, да и в поле всегда есть чем заняться. А в городе что - тоска смертная - из развлечений крики соседей за стенкой, шум перфоратора, дрели, с улицы с раскаленного асфальта поднимается марево, смешанное с выхлопными газами и запахом бензина. То ли дело в деревне: выйдешь в поле, а кругом благодать. Травы буйно стелются кругом, россыпи цветов радуют глаз. Бабочки над ними летают, в вышине птицы поют. Вдохнешь пряный воздух, настоянный на ароматах растений, на нектаре цветов. Даже голова может закружиться от удовольствия. Это запах самой природы, разгоряченного августовского лета, плодородной земли, даже пыль с дороги пахнет чем-то особенным, и хочется замереть на месте и, прикрыв глаза, подставить лицо палящему солнцу, и забыть обо всем, здесь, в небольшой деревеньке Романтика. Со скрипом раскрыв двери перед покосившимся знаком "Остановка", заляпанный грязью утренний автобус номер три выпустил на ухабистую пыльную дорогу деда с окладистой бородой, сжимавшего в руках авоську с бутылкой, в которой бултыхалось нечто мутноватое, и бабку в цветастом платье с большой плетеной корзиной в руках, в которой сиротливо перекатывались шесть вероятно не проданных на станции яблок. Солнце, несмотря на ранний час, уже изрядно припекало, слепило, отбиваясь от купола небольшой церквушки на холме золотистыми лучами, то и дело мычали коровы, заполошно гоготали гуси, уворачиваясь на пыльной дороге из-под колес громко рычащего трактора, - деревня жила своей привычной сельской жизнью. Длинный как ангар для самолета продуктовый сельмаг стоял обособленно, почти что в поле, и вероятно там можно было найти все что пожелается сельскому человеку, спросить обо всем и узнать много нового. У крыльца паслись козы, бегали куры, одиноко стоял чей-то мопед, - жизнь в Романтике кипела на всю катушку. И снова из душного помещения с головой в буйство красок природы и деревенского колорита, в блеяние коз и палящее солнце, ухабистую дорогу и синее синее небо. Небольшая деревенька - душ пятьсот наберется, и все друг друга знают, - птицы поют, воробьи в пыли купаются, и мимо стайка ребятишек на велосипедах, а на душе сплошная благодать. Арсений Сергеевич Попов слыл в деревне мужиком хорошим, работящим, дом в хозяйстве держал, все ладно, с женой, правда, не повезло: сбежала с каким-то заезжим фокусником, забрала и дочку обратно в душный город, откуда была родом; не утерпела жизни деревенской, все ей скучно было, а теперь вероятно весело стало. Об этой новости с начала осени гудела вся деревня, словно потревоженный пчелиный улей, обсуждая семейство Поповых и его, Арсения, в частности, который от такого внимания прятался за дощатым синим забором своего дома, и некоторое время на улице не появлялся. Но сегодня во дворе дома под красной крышей планомерно раздавался звук топора и треск сухих поленьев, щурясь от яркого солнца, темноволосый мужчина в растянутой майке-алкоголичке, серых потертых бриджах, рубил дрова, вдыхал носом воздух, раз за разом опуская острие топора на поленья, ощущая привычную тяжесть рукояти, затем пропалывал грядки, поливал помидоры, которые в этом году уродились на славу, занимался обычными делами деревенского жителя. За этим занятием его и застало нарастающее рычание мотора приближающегося трактора. Оглядываться Арсений не стал, отставил лейку в сторону, присел на топчан, с наслаждением закурил, наблюдая за тем, как разноцветные бабочки вьются над цветами, посаженными в палисаднике. Красиво. — Эй, сосед, дома? — над калиткой маячила светловолосая голова улыбчивого тракториста, и Арсений приветливо кивнул:  — Дома, дома, куда денусь-то, заходи, — и пока парень толкал калитку и шагал по извилистой дорожке к палисаднику, память услужливо подсовывала мужчине картинки их знакомства. Начало Flashbackа Прожить бок о бок в одной деревне, да не заметить друг друга — все равно что бежать по лесу, да не споткнуться о торчащую в листве ветку. Вот и он, Арсений, споткнулся, может сразу и не понял, не почувствовал, но в ту пору сурового своего одиночества, одним промозглым днем, когда ветер пробирал до костей, гоняя по поселковой дороге примороженную листву, именно в тот день, когда сосед-самогонщик продал ему бутыль чистого спирта, именно в тот день, когда напротив соседнего дома остановился трактор и из него вывалился несуразный высокий парнишка. Обойдя трактор два раза по кругу, парень тоскливо обернулся по сторонам и, наткнувшись глазами на него в сером ватнике на тонкую тельняшку, и это в ноябре, медленно подошел ближе, разглядывая бомжеватого вида мужика с бутылем спирта в руках. — Чего надо? — хрипло буркнул Арсений, подрагивая то ли от холода, то ли от того, что душа требовала, а ей не давали. — Мужик, соляра есть? — поинтересовался парень, и Арсений хмыкнул:  — А пес ее знает, но самогонка точно есть, заходи, — нетвердой походкой мужчина скрылся в дверях дома, и парень пошел следом в холодный неуютный дом, где за дубовым захламленным столом ему налили в пузатую рюмку. Сам Арсений от души наполнил граненый стакан и, опрокинув его в себя одним махом, занюхал рукавом ватника, а затем осел на диван и, прикрыв глаза, захрапел. Тракторист пить не стал, отставил рюмку в сторону и оглянулся по сторонам. Проснувшись на следующий день, Попов первым делом потянулся за стаканом, но ни его, ни того что можно было в него налить, не обнаружил, была, правда, вода из колодца, но ей Попов был не рад, как и наличию высокого парня, трактор которого все еще стоял напротив его дома. Антон, так звали молодого нахального тракториста, с твердой уверенностью заявил, что пить он, Арсений Попов, больше не будет, потому что, во-первых, это глупо, а, во-вторых, подрывает его авторитет как поселкового ветеринара, правда, Арсений до этого чуть не прибил его тем, что под руку в этот момент попалось, но это не главное. Соляра, кстати, нашлась, и трактор завелся, но Антон не уехал, да и куда ему податься, детдомовцу, учившемуся на агронома и получившего работу тракториста, и дом в их деревне, тот самый дом напротив его, Арсения. Антон остался, помогал во дворе, если нужно - по дому, а самое главное, пить Попову не давал, хотя тот матерился на несносного двадцатилетнего мальчишку, но слушался, зябко ежился, грелся у теплой печки, заботливо растопленной пацаном, иногда поддерживая парой фраз его непрекращающуюся болтовню, призванную разогнать тоску и одиночество. Новый год они встретили вдвоем, Антон из лесу притащил елку, колючую, тощую как он сам, припорошенную и пахнущую хвоей, которую они поставили во дворе в большой сугроб, вместе растопили баню и, под бой курантов с криком "Ура", выскочили из нее прямо в снежные заметы, а под утро захмелевшие уснули на одной кровати, крепко обнявшись. Было это явью или сном, Арсений не знал, так как утром первого января он проснулся один, а спрашивать Антона о том, что было вчера, счел неприличным. Всю зиму они провели практически бок о бок, много говорили, сообща чистили завалы снега во дворе и даже ходили смотреть на замерзшую реку - это его Антон потащил, сам бы он в дикий трескучий мороз и шагу бы не сделал, в итоге они замерзли, извалялись в снегу, уставшие вернулись домой греться у печки. Весной, когда все начало таять и оживать, казалось ожил и сам Арсений, в одно утро, словно очнувшись ото сна, он с удивлением заметил, что в доме тепло и уютно, что в комнатах прибрано, куры сытые по двору бегают, а из кухни доносится аромат еды, настоящего кофе и свежих булок, которые продавались только в райцентре, и за которыми на своем тракторе ни свет ни заря гонял Антон - что-то родное витало в воздухе, от чего сердце начинало биться чаще. — Арсений Сергеевич, я тут у вас похозяйничал немного, — обернувшись на звук шагов, парень улыбнулся и, отставив дымящийся чайник в сторону, добавил: — Кофе будете? — Буду, — кивнул мужчина, внезапно осознавая, как много хочется сказать ему, сидящему напротив, да слов нет. Он просто устало присел рядом и уткнулся лбом в чужие прохладные ладони, сжимая в своей руке длинные пальцы: — Спасибо тебе… спасибо… за все, — мужчина запинался, все так же прижимаясь к чужим рукам. Длинные пальцы скользнули по его щетине, зарылись в темные волосы. — Да я-то что? — смущённо выдавил парень и замер, встречаясь взглядом с глазами напротив. Арсений первым потянулся навстречу, сминая в пальцах клетчатую рубашку, пропахшую бензином - это стало его роковой ошибкой - Антон шарахнулся от него как от огня, бледнея, краснея, опрокидывая на скатерть чашки, шепча что-то невразумительное, а после опрометью кидаясь из его дома прочь. Рокот мотора трактора заставил Арсения очнуться, осознать, что он натворил и что, вероятно, испугал пацана, и тот больше не придет. Антон и вправду больше не заходил, мотался на своем тракторе по деревне, да в райцентр по делам и работе, вечерами ездил на дискотеку в соседнюю деревню, а если сталкивался с Арсением в магазине или на улице, сдержанно кивал, спешно отводя взгляд. А в апреле мужчина стал замечать, что в дом тракториста стал захаживать Павел Алексеевич, учитель литературы из соседней деревни, что он там делал было не ясно, хотя Попов догадывался, и от его догадок на душе становилось тошно и все больше тоскливо. Но пить Арсений зарёкся, это, во-первых, глупо, а, во-вторых, у него появилась пациентка, подвести которую он не имел права. Колхозная корова Марта должна была в начале мая отелиться, и пропустить это мероприятие из-за глупого паршивого мальчишки, который его искренности испугался, а с другим ничего не стеснялся, категорически не собирался. Но и перестать думать о молодом трактористе не мог, внезапно осознал, что без него в его доме стало пусто и холодно, без него словно в глухом лесу он остался один, и кричи ау, не кричи - никто не придет на помощь. **** О чем думал Антон Шастун, пожалуй, он и сам не мог объяснить этого порой даже самому себе, своих мыслей, поступков. Арсений ему нравился, Антону вообще нравились мужчины, это он понял еще в детдоме, и не потому, что единственная любимая им женщина от него отказалась, променяв сына на бутылку водки, убив тем самым веру в любовь как таковую, а, может, еще и поэтому, Антон не знал, только вот внезапно прикипел к деревенскому ветеринару всей душой, и понял это вот тогда, когда, сидя на чужой кухне, увидел его глаза. Испугался, сбежал, хотел забыть, связался по пьяни с Пашкой, учителем с соседней деревни, позволил лапать себя и целовать, а когда молодой мужчина захотел большой и чистой любви прямо за деревенским клубом на сеновале, прогнал, услышав в ответ про себя много чего, - вот и прошла любовь, завяли помидоры. **** В воздухе пахло сыростью, по крыше не прерываясь ни на мгновение шелестел дождь, но вдруг деревянная дверь скрипнула, и высокий парень, отставив вилы, которыми разгребал сено в коровнике в сторону, обернулся. Арсений замер в дверях, парня увидеть не ожидал, стоял теперь, переминаясь кирзовыми сапогами по утоптанному сену, сжимая в руке свою докторскую сумку, а с накинутого на плечи плащ-палатки ручьём стекала вода. — Дождь не кончился еще? — прерывая гнетущую тишину, Антон задал самый идиотский вопрос из всех вопросов на свете - про погоду! — Льет, — произнес Попов и пожал плечами. — Весна. — Корова в сарае рядом, там суше и теплее, — вновь подал голос Антон, оборачиваясь в сторону сена, то, что ветеринар пришел не к нему, было очевидно. — А это совсем промокло, вот бы солнышка - вмиг бы все высушило, - парень замолк и продолжил разгребать прелую солому под чужим пристальным взглядом. — Ты спишь с Пашкой, — послышалось за его спиной хриплое с нотками ревности в голосе, и Антон резко обернулся, протянул неуверенно:  — Чего ты несешь-то? — Что слышал, ты что спишь с ним, я видел как он лапал тебя, я запрещаю! — выпалил на одном дыхании Попов; последнее слово буквально прорычал, настолько тяжело оно ему далось. — А ты не охренел? — отбросив все приличия в сторону и вилы в том числе, Антон нахмурился. — Я запрещаю, — зашипел Арсений, ощущая, как ухает его сердце, как стучит в висках при виде парня, которой нахально улыбался прямо ему в лицо. — А то что? — Антон нарывался, понимал, что нарывается, делая это намеренно, чтобы в следующий миг утонуть в жарких злых объятиях мужчины, пропитаться дождевой водой и запахом безумной страсти. Арсений целовал жадно, впиваясь в теплые губы, кусая их, его руки прошлись по чужим бедрам, зло рванув полы клетчатой рубахи, от чего пуговицы салютом разлетелись в разные стороны, а потом сдёрнули ее с плеч, и повернули его лицом к дощатой стене, утыкаясь носом в светлые волосы на затылке. Антон застонал, прижимаясь спиной к груди Арсения, а попой прижался к паху, ощущая твердость намерений мужчины. Чужая рука без спросу скользнула под ремень его штанов, и парень выгнулся, затрепетал, толкнулся в чужую руку, позволяя стянуть с себя одежду. — Соблазнил меня и деру, — зашептали хрипло чужие губы, скользя по оголенной шее, плечам, заставляя парня кусать губы в нетерпении. — Весь извелся, забыть тебя не могу; внезапно понял, осознал, вспомнил, как ты смотрел на меня все это время, а еще вспомнил, что было на Новый год, — чужая рука скользнула по его члену, и Антон закрыл глаза, откидывая голову на плечо мужчины, наслаждаясь прикосновениями и тем, что мужчина соблазнял и соблазнялся с превеликим удовольствием. — А что было-то, приснилось наверное, — Антон внезапно извернулся и теперь уже он, Арсений, прижимался спиной к теплой груди, позволяя рукам парня стягивать с него одежду, целовать плечи, затылок, скользить руками по телу, вот так же как тогда, когда под утро первого января он, Антон, скользил руками по телу крепко спящего захмелевшего мужчины, но так и не решился на что-то большее, а теперь решился, без стыда скользнул вниз, очерчивая губами выпирающий член под тканью трусов, затем поднял глаза вверх, а трусы сдернул вниз… Боясь моргнуть, Арсений смотрел в эти глаза, а после положил руку на макушку парня, слегка сжал волосы и прошипел: — Чёрт, возьми его, давай. Придерживая одной рукой увитый венами член, он вобрал его губами до половины, обвёл языком скользкую головку и снова всосал, втянув щёки, на этот раз вобрав его почти полностью. Сжимал, ловил губами, старательно сосал, помогая себе рукой, не без удовольствия вслушиваясь в хриплые стоны, слетающие с губ мужчины. В какой-то момент Арсений резко потянул его вверх, а после толкнул спиной прямо в сено, не давая опомниться, накрыл его тело своим, прижимаясь жарко, тесно. Антон скулил прямо в губы мужчине, жался еще ближе, когда тот ритмично двигал бедрами, заставляя их зажатые между ними члены соприкасаться, тереться друг о друга, а в момент кульминации они вместе дрочили, кончая на тела друг друга. Некоторое мгновение они лежали в сене, прижавшись друг к другу, лениво целовались, совершенно позабыв обо всем на свете, а после тишину разрушило протяжное мычание коровы. — Ах ты черт, — Арсений первым вскочил с места, натягивая штаны, рубашку, обуваться не стал, подхватил свою сумку и выскочил из дверей коровника; Антон успев лишь обуться и натянуть штаны, опрометью кинулся следом. В теплом, пахнущем свежем сеном сарае Арсений уже возился возле телившейся протяжно мычавшей коровы, оглаживал ее толстые бока и успокаивал то ли ее, то ли стоящего рядом Антона, которому прежде на родах коровы присутствовать не доводилось. — Всё хорошо, не паникуй. Все в порядке, справится, вон уже видно… — Я пойду покурю, — Антон пятился к двери, совершенно не желая слушать что там у коровы уже видно. Ночная прохлада остужала, дождь, наконец, затих, и дышалось легче, докурив, Антон выбросил окурок в консервную банку из-под сгущенки и юркнул обратно в сарай, откуда доносился тихий голос Арсения, который разговаривал с новорожденным теленком, обтирая его бока соломой. Толстолобый новорожденный тыкался мордой ему в руки, требуя кушать и глядя на то, как мужчина с большой охотой кормит его молоком из бутылки; у Антона внезапно пересохло в горле, а в носу защипало, и он, закусив губу, отвернулся, чтобы не разревется в самом деле. И этот человек еще какие-то месяцы назад хотел пропить свою жизнь к херам, а она вон какая жизнь у него. — Ну че ты там мнешься, поздравляю, у вас мальчик, — мужчина засмеялся и, вытерев руки тряпкой, подошел к Антону. — Чего ты, а? — Я, кажется, люблю тебя, — прошептал он и опустил голову в пол. Конец Flashbackа **** Воспоминания как один миг пронеслись в голове у Арсения, пока высокий парень преодолевал расстояние от калитки до палисадника. — Привет, — глаза пацана искрятся счастьем, и он присаживается рядом, незаметно трется плечом о его, а после опасливо оглядывается по сторонам, а затем приникает к чужим губам чувственным поцелуем, и от такой нежности у обоих кружит голову. — Ты чего, соляры нанюхался, средь бела дня соблазняешь? — хрипло шепчет Арсений, прижимаясь носом к светлой макушке. — Уволоку в дом, до завтра не выпущу. — Арс, погоди, — Антон, кажется, и сам не рад, что поддался соблазну, соскучился просто. — Арс, я завтра в город еду, у меня сессия. — Надолго? — Арсений хмурится, выдыхает, лезет в карман за сигаретами, закуривает, разгоняя тягучий дым. — Не знаю, как пойдет, я тебе звонить буду, да? — Антон пытается взглянуть в глаза мужчине, но тот пожимает плечами.  — Раз надо - езжай. — А что тебе привезти? — Антон, не таясь, переплетает свои пальцы с чужими, трется щекой о теплые руки. — Цветочек аленький, — бурчит мужчина где-то в подсознании отгоняя мысль, что город вновь отбирает у него счастье быть рядом с любимым. — Цветочек аленький, ну ладно, погуглю секс-шоп, — хитро улыбается Антон, уворачиваясь от подзатыльника. — Балда, — Арсений смеётся, прижимая парня к себе и легонько целуя в висок. — Буду скучать, учти. — А пойдем на луг, а? — Антон отстраняется, ждет ответа, и Арсений внимательно на него смотрит. — Это что, свидание? — Ага, оно, — парень вскакивает с места. — Не все ж нам у реки по кустам прятаться. Придешь? — Да куда я денусь-то? Солнце клонилось к закату, вечерело, на широком лугу в буйном цвете луговых цветов стоял трактор, а неподалеку, где травы было поменьше, в алое небо поднимался легких дымок: двое мужчин, сидя у костра, целовались, шептались, совершенно не боясь того, что кто-то в эту пору сможет их увидеть. И счастливее их в этот миг никого не могло быть. Уютно и тепло… Огонь костра, ромашки, Летает мошкара, а на твоей рубашке Тихонько бабочка сидит И слушает твой голос… А завтра — в город, в суету и шум — Не хочется… А бабочка живёт всего лишь день… Всего лишь день… Но счастье длится дольше.